Мишкин отец Арвис Монголис работал начальником производства на пятом заводе. Его арестовали еще до вой-ны по делу инженеров. Тогда прокатилась волна арестов по городу. Анна Павловна от горя чуть с ума не сошла, год ис-правно обивала пороги соответствующих учреждений, в конце концов, узнала, что он осужден на десять лет без пра-ва переписки за вредительство, ничего не поняла, но с тех пор в ее поведении появились некоторые странности. Вроде и нормальная, только вроде как немного не в себе.

Со стороны пустыря, там, где до войны стояли ре-монтные мастерские и где мальчишки на бетонированной площадке играли в цару, а девчонки в классики, небольшой дворик и огород Монгола, тот самый, который за два мил-лиона копал Ванька Коза, огораживал редкий дощатый за-борчик.

Подходя к Калитке Мишкиного дома, мы услышали женский смех и голос самого Монгола. Мы опешили и не стали стучаться в калитку, а пошли к забору со стороны пустыря.

То, что мы увидели сквозь забор, смутило нас и по-вергло в уныние. Монгол привел домой чужую женщину. Огненно-рыжее тощее создание сидело на приступках кры-лечка и лузгало семечки, доставая их из небольшого газет-ного кулечка, а Мишка выжимал двадцатикилограммовую гирю. Эту гирю все мальчишки поднимали только до колен, а выжимали ее, вернее толкали только Монгол и Мухомед-жан. Гиря была странной прямоугольной формы с утоп-ленной ручкой. Мишка корячился с гирей, лицо его побаг-ровело, и он чуть не складывался пополам, выталкивая ги-рю в третий или четвертый раз. Рыжая заливалась звонким смехом. Непонятно, чему она смеялась, но чистый ее смех был приятен и рассыпался серебром. Тем не менее, рыжую мы возненавидели сразу и бесповоротно. Она уводила на-шего друга. Это как чужая голубка, которая садилась на Римочкину голубятню, а потом уводила какого-нибудь ее сизокрылого. Разве можно представить, чтобы Римочка равнодушно взирала на это.

– Миш, не упернись! Кила вылезет!
– первым не вы-держал Пахом. Все захохотали, и в этом смехе была месть, неприязнь к рыжей и презрение.

Рыжая перестала грызть свои семечки и вопроситель-но посмотрела на Мишку. Монгол бросил гирю и повернул-ся в нашу сторону. Мы замолчали и осуждающе смотрели на Монгола, ожидая, что он бросится на нас и, может быть, даже со зла проломит забор, но он лишь криво усмехнулся, покрутил указательным пальцем у виска, взял под руку свою рыжую и увел в дом.

Мы молча потоптались еще на площадке и пошли ис-кать Витьку Мотю. Витька выслушал наш взволнованный рассказ равнодушно.

– Ну и что?
– оказал Мотя.
– С вами что ль в присте-ночки интереснее играть? Может, у него любовь!

И заметив на наших лицах растерянность, успокоил:

– Малы еще, раз не понимаете. Подрастете, поймете.

Чего мы поймём, Мотя не сказал.

– Может, и ты приведешь?
– ехидно спросил Пахом.

– Не твое, Пахом, дело! Может, и приведу, - оборвал его Мотя и больше не стал с нами разговаривать.

Опять скандал. Разбойное нападение на дядю Павла. Больница. Счастливая встреча.

Новая жизнь дяди Павла.

Бабушка Маня вдруг снова зачастила к нам. Она пла-кала, закрывалась с матерью в зале, и они там долго о чем-то шептались, но чаще всего бабушка не таилась и расска-зывала о неладной жизни сына с невесткой. И я опять пред-ставлял или "видел" то, что происходило у Павла в доме.

Варвара после Павлова суда словно взбесилась. Разгова-ривала криком, все ее раздражало, она могла без причины за-катить истерику, часто плакала. Сначала Павел молча сносил все это, чувствовал свою вину. Потом запил. Пьяного Варвара на кровать не пускала, и он спал, где попало, на стульях, на сундуке. Иногда его приводили, и тогда он валялся на полу, после чего ходил недели две, как в воду опущенный, в рот не брал ничего спиртного, и когда Варвара, исходя криком, чис-тила его на чем свет стоит, виновато молчал и только хлопал глазами. А после снова напивался. Пил он вдумчиво, пьяный похож был на помешанного: звал кого-то, кому-то отдавал честь, скрипел зубами и, обхватив голову руками, плакал. Иногда пел что-нибудь фронтовое, по-рыбьи ртом хватая воз-дух и задыхаясь. А в глазах его была смертельная тоска.

Однажды, в день получки, он не пришел домой. Вар-вара ждала его, прислушиваясь к шорохам, просыпалась несколько раз ночью и вся кипела злом, готова была разо-рвать его на части.

– Ой, убили?
– вдруг тихонько заскулила бабушка, - Чу-ет мое сердце, убили.

– Как же, убьют его, - ненавидяще прошипела Варвара.
– Нажрался, да завалился у кого-нибудь. Или в вытрезви-тель загремел. А в глубине души шевельнулась, жившая там мысль: "Господи, убили - отмучилась бы".

А утром на работу ей позвонили из больницы. Ночью Павел поступил без сознания с проломленным черепом. Нашли его на улице. Утром, придя в сознание, он попросил сообщить о нем жене и дал телефон.

Варвара в больницу не пошла. Бабушку пустили на не-сколько минут, и она потом, вытирая концом платка тихие слезы, рассказала Варваре в надежде разжалобить ее:

– Плохой. Говорит - еле языком ворочает.

– А он им всегда еле ворочает. Деньги, небось, выта-щили?
– криво усмехнулась Варвара.

– Его остановили двое ребят и по голове железкой уда-рили... Видать, знали, что с деньгами идет, подкараулили.

– Вот и пусть святым духом питается. Я его кормить не собираюсь. На хрен он мне сдался?.. Хватит с меня. Я еще свою жизнь хочу устроить. Связалась, дура. Да хоть бы му-жик был, а то глядеть не на что.