Ирина не ответила.

Павлет слышал, как она нащупывает ключом отверстие замка и открывает двери. Щелкнул английский замок - двери закрылись. Павлет с минуту еще постоял, прислушиваясь к шорохам, вышел на улицу, осторожно закрывая дверь...

Ирина с порога услышала храп, потом увидела Володькины туфли. Туфли валялись посреди коридора, грязные и даже не расшнурованные. Она ногой отшвырнула туфли к порогу и как была в плаще и сапогах, ринулась в спальню. Володька лежал на кровати одетый, поверх покрывала. Из полуоткрытого рта вырывался с каким-то орлиным клекотом храп. Одна нога свесилась на пол, а руки были сложены на груди, как у мертвой Дарьи. И тут Ирина дала волю слезам. Слезы душили ее, и она, словно во сне, снимала плащ и стягивала сапоги в прихожей. Потом пошла в ванную, разделась и долго мылась, будто вместе с липким потом хотела смыть грех своего падения. Она ненавидела свою плоть и ненавидела себя. Но не за то, что уступила, - в конце концов, этот Павлет взял ее силой, - а за то, что поддалась похотливому желанию, которое вдруг охватило ее, отодвинув реальность происходящего, заставив забыть обо всем на свете. И только в этом она видела - или хотела видеть - свою измену.

Войдя в спальню, Ирина подошла к кровати и стала изо всех сил трясти мужа, пытаясь разбудить, но он только нечленораздельно мычал и вращал мутными белками. Поняв, что все попытки бесполезны, Ирина ткнула его кулаком в бок и снова заплакала. Размазывая слезы по лицу, она достала из шифоньера простынь и одеяло и пошла спать в зал на диван. Вернулась за подушкой, сразу не нашла и выдернула подушку из-под Володькиной головы: голова откинулась на покрывало, и дыхание стало тяжелым, а храп прорывался, словно преодолевая препятствие, с трудом. Тогда Ирина достала из кладовой старое пальто и, свернув, подсунула его под голову мужа.

Она долго не могла уснуть, заставляя себя не думать ни о Павлете, ни о муже, но невольно думала, и ей одинаково были сейчас противны и муж, и Павлет, и сама себе она была противна тоже, потому что затеяла двусмысленную игру с едва знакомым человеком, и со стыдом вспоминала подъезд и себя с Павлетом под лестницей.

Мысли путались, в ушах стали звучать пьяные голоса Володькиных родственников, потом появился батюшка в рясе и пропел трижды "аллилуйя".

– Завтра уйду к маме, - уже где-то во сне решила Ирина и уснула незаметно со слезами на глазах.

Орёл, 1982 г.

НЕ ХУЖЕ ДРУГИХ

Едва Николай переступил порог квартиры, как Алка, не дав ему опомниться, сходу сообщила:

– Инженеры новый холодильник купили.

– Ну и что? Купили и купили, - было отмахнулся Николай, но тут же, вспомнив завистливый Алкин характер, подозрительно посмотрел на нее, стараясь по лицу определить, что она там еще задумала, и ждал, что последует дальше. Потому что, когда Анохины купили палас, Алка буквально через несколько дней достала и приволокла шикарный ковер два с половиной на три с половиной, а когда те же Анохины привезли тульскую стенку, она неделю скулила, выторговывая у Николая цветной телевизор, чтобы утереть нос Анохиным.

Но Алка ничего больше не сказала и пошла на кухню греметь кастрюлями.

С работы Николай приходил голодный и злой. Жена и дочка к этому привыкли, и пока он не поест, старались его не трогать. Но плотно поужинав, а кормила его Алка сытно, он на глазах оттаивал и, разомлев от сытости, становился вялым и добродушным как домашний кот.

Дождавшись пока Николай помоется и переоденется в чистое, Алка позвала его к столу и нетерпеливо поглядывала на тарелки, содержимое которых Николай и так поглощал с завидным аппетитом. Наконец, когда он взялся за компот, она, как бы невзначай, сказала:

В "Мелодию" новые пианино завезли.

– Ну?
– поднял голову Николай, не совсем понимая, куда она клонит.

– Брать будем?

Николай поперхнулся компотом. И закашлял так, что слезы выступи на глазах.

– На что нам?
– с трудом выговорил он.
– Что с ним делать?

– А что мы, хуже других?
– обиделась вдруг Алка.
– У Митиных есть, у Фениных на шестом этаже есть. Эрлихи тоже недавно купили.

– Да кто на нем играть-то будет?

– А Илонка. Кто ж еще?

– У нее же слуха нет. Ее и в школу музыкальную не примут. Сама помнишь, как в саду учительница детишек отбирала в подготовительную группу, а наша не прошла, потому что слуха нет.

– Не примут, не примут, - передразнила Алка.
– Не примут, учителя наймем.

– Ну, если ума Бог не дал, валяй, покупай.

Николай лениво встал и, с трудом потянувшись, равнодушно зевнул. Ему, в общем-то, было наплевать. Пусть, что хочет, то и делает. Если ей денег не жалко, то ему и подавно. Слава Богу, не бедные. Тем не менее, он не удержался и ехидно бросил:

– Продавать через месяц или через два будем?

– Не беспокойся, - заверила Алка.
– Продавать не будем. Так стоять будет и то красота. А может, когда из гостей кто сыграет.

– Сиди, - усмехнулся Николай.
– У тебя гости: продавщицы да буфетчицы.

– А к тебе шишки большие ходят?
– обиделась Алка.
– Одна шоферня.

– По Сеньке и шапка, - весело отбрехнулся Николай.

– Ко мне, по крайней мере, Анна Степановна, учительница, заходит и Вера Семеновна, бухгалтерша из института.