Валентин все больше бледнел и к концу застолья с трудом водил головой, широко тараща непослушные глаза, а когда сел за пианино и стал играть, пальцы не слушались и попадали не на те клавиши. В конце концов Николай завел проигрыватель, а Валентина Генка отвел в ванную, где сунул его голову под кран с холодной водой. Валентин вырывался и что-то бессвязно бормотал, но Генка держал его крепко и отпустил только тогда, когда тот стал захлебываться. Потом он отвел его в зал и усадил в кресло, где тот и уснул.

Пугачева, усиленная двумя динамиками, из кожи лезла вон, чтобы понравиться компании, которая надрывала голосовые связки, помогая ей. Но когда Алка хотела прокрутить пластинку по второму разу, Витек вдруг уперся и потребовал барыню. Поставили барыню, и он ожесточенно заколотил пяткой в пол, будто собирался проломить его и рассыпался дробным топотом обеих ног, пробуя прочность досок. Руки его при этом плетьми висели вдоль неподвижного туловища, а лицо оставалось серьезным и непроницательным.

"Барыня, ты моя. Сударыня ты моя!"- хрипло выводил баян.

"Барыня, барыня, сударыня-барыня!" - исступленно выбивал ногами Витек.

Щемящая тоска по родным Липкам вытолкнула Клавдию к Витьку, и она, поставив руки в боки, забарабанила по полу каблуками и засеменила вокруг него , плавно поводя руками. Грудь ее, туго затянутая в лифчик, упруго колыхалась в такт, вздрагивали полные щеки, а глаза возбужденно блестели. Заражаясь азартом Клавдии, Витек пошел вприсядку.

Снизу застучали по потолку.

– Это доцент, в институте преподает, - пояснил Николай.

– Мешаем. Чтоб не шумели, значит, - прислушиваясь, весело добавил он, и когда кончилась барыня, и Витек с Клавдией, тяжело дыша, повалились на диван, Николай подпрыгнул козлом и назло доценту на месте люстры отгрохал чечетку.

Встал с кресла и, пошатываясь, молча пошел к выходу Валентин. Николай вывел его из подъезда и, убедившись, что тот до дома доберется, вернулся.

В одиннадцать разошлись все. Почти следом за Валентином стали собираться Витек с Клавдией. За ними, словно спохватившись, ушли Генка с женой. Илонка давно спала. Бабуля дремала возле внучки, ожидая, когда уйдут гости, чтобы собрать и помыть за ними посуду...

Через неделю от Валентина пришла музыкантша, молоденькая лань в джинсах, сабо на шпильках и легонькой блузочке, едва прикрывавшей живот, через которую просвечивался нейлоновый бюстгалтер с широко расставленными бретельками. Пришла она под вечер, когда Алка с Николаем были уже дома.

Музыкантша поздоровалась и очаровательно улыбнулась хозяевам, показывая острые жемчужные зубки.

– Меня зовут Людмила Юрьевна, - представилась она.

Окинув музыкантшу оценивающим взглядом, Алка повела ее в зал, где стояло пианино. Живая заинтересованность, блеснувшая в глазах Николая при виде музыкантши, не ускользнула от Алкиного внимания, и когда он пошел вслед за ними в зал, ткнула его локтем в бок и прошипела:

– Иди, иди! Тут без тебя разберутся.

Николай чуть не пустил в нее матом, но чудом сдержался и пошел в спальню читать газету.

– Прежде чем договориться, я хотела бы посмотреть вашего ребенка, - попросила Людмила Юрьевна.

Алка высунулась в окно и, меняя голос на пряничный, позвала:

– Илона, домой!.. Поскорее, что-то дам, - соврала она дочери, потому что та стала конючить еще полчасика на беготню.

Илонка по воробьиному встрепенулась и побежала домой.

– Ты петь умеешь?
– располагающе улыбаясь, спросила Илонку Людмила Юрьевна, когда та, подталкиваемая матерью, вошла в зал.

Илонка, круглолицая, вся обрызганная мелкими веснушками второклассница, шмыгнула носом и вскинула при этом голову так, что две тощенькие рыжие косички прыгнули вниз и вернулись на свое место, т.е. остались торчать на затылке, и вопросительно посмотрела на мать.

– Поет, как же! - ответила за нее Алка.
– Что же молчишь?

– Какие ты песни знаешь?
– опять спросила Илонку Людмила Юрьевна.

– Про крокодила Гену и про улыбку, - скороговоркой ответила Илонка, поглядывая на мать.

– Ну-ка, спой, а я буду тебе аккомпанировать. Давай про улыбку. Людмила Юрьевна проиграла вступление и кивнула Илонке.

– Три-четыре!

Но Илонка уставилась на носок сандалии, которой водила по полу, и молчала.

– Ну, что же ты?
– с укором сказала Людмила Юрьевна, а Алка набросилась на дочь:

– Что стоишь как дурочка? Пела ж с девками. Вчера под пластинку, что есть силы орали, - пояснила она Людмиле Юрьевне.
– А сейчас язык отсох.

– Давай вместе, - предложила Людмила Юрьевна Илонке. Она запела чистым лирическим сопрано. Илонка под сердитым взглядом матери зашевелила губами, шепотом выдавливая из себя слова.