окружающей обстановки и вдруг:

— Стой, кто идет! Руки вверх!

Стоим с поднятыми руками. Перед нами трое в шапках, в стеганых брюках и ватниках. Двое

направили на нас автоматы, а один замахнулся гранатой. На шапках — звезды.

«Партизаны, — мелькнула мысль, — конечно, наши, партизаны!» И радость теплой волной

разлилась в груди.

— Откуда? — строго спросил тот, что был с гранатой.

— Из-под Ельни идем, — ответил Егор, — а это летчик, идет с нами из-под Боровска.

— Обыскать! — скомандовал тот же.

Обыскали. Компас отобрали.

— Ну, что ж, поздравляем вас с праздником Великой Октябрьской революции, — опять проговорил

старший. — Вам здорово повезло. Мы ведь разведчики.

Разведчики?! Это еще лучше! Значит, рядом фронт, рядом наши!

— А ты что же назад кинулся? — улыбнулся старший. — Ведь еще несколько секунд, и граната

полетела бы в вас.

— Да так, по привычке, неожиданно вы появились, да и форма незнакомая, — неловко возразил я.

Шли вчетвером вдоль Нары, сопровождаемые разведчиками. Молчали, каждый думал о своем, и

настроение у всех было самое хорошее.

Лес подошел к самой реке. Разведчик свистнул, и с другой стороны солдат на коне въехал в воду.

На привязи был еще конь. Быстро переправились на левый берег.

Трудно описать состояние, которое охватывает тебя при переходе линии фронта. Вот земля и лес

по правому берегу — они заняты врагом. Тишина скрывает опасность на каждом шагу, таит смерть там,

где ее не ждешь. Оттого правый берег кажется чужим.

А вот левый. И сосны раскачиваются, будто приветствуют, и тишина какая-то особенная,

приветливая, и земля совсем другая, родная.

Сегодня 7 ноября — наш двойной праздник. Двадцать четвертая годовщина Октябрьской

революции и возвращение к своим.

Боевые будни

Недалеко от Нары деревушка. В одном из домов штаб. Вызвали к подполковнику. Мы кратко

доложили, откуда и куда идем и о том, что видели в тылу врага.

Поблагодарив за ценные сведения, подполковник предложил нам отдохнуть. Мы отказались.

Слишком были взволнованы, и быстрее хотелось попасть в свою часть.

В штабе нам рассказали, что накануне выступил по радио Сталин — подвел итоги

четырехмесячных боев, вскрыл причины неудач армии, наметил пути разгрома немцев. Сталин выступал

на торжественном собрании в Москве. А на Красной площади состоялся военный парад. В это поверить

было трудно.

На душе было и радостно и тревожно: как будут развиваться события дальше?

Утром я отправился в штаб батальона. Иду по песчаной дорожке. Навстречу небольшого роста,

широкоплечий политрук. Что-то знакомое и в его гимнастерке, и фигуре, и ремнях. Вглядываюсь. Он,

Николай Николаевич.

Мы в объятиях друг друга.

— Жив, молодец, — шепчет он.

Политрук перешел фронт севернее Наро-Фоминска. Не стал переходить железную дорогу, а пошел

вдоль нее тем же курсом, что и я, только левее.

Когда я ему сообщил, что хочу сегодня же отправиться в свой полк, он одобрил мои намерения.

— Правильно, иди к комбату, может, и я чем помогу. Комбат выслушал мою просьбу молча. Лицо

его нахмурилось.

— И не знаю, что делать с вами, сержант. Никаких документов у вас нет...

Я продолжал настаивать:

— Товарищ подполковник, очень прошу. Свяжитесь с аэродромом, за мной приедут.

— Нет у нас связи с ним.

Вошел седой батальонный комиссар. Что-то весело шепнул командиру. Но тот и на сей раз не

улыбнулся. «Не везет. Не отпустят», — сверлила мысль.

Комбат обратился к комиссару:

— Вот летчик, сержант, просится в часть, здесь она, под Москвой. Но документов никаких нет.

Дело его положительное. Как думаешь, комиссар?

Пришлось все рассказать сначала. Батальонный смеялся, когда я рассказывал о побеге.

Подполковник повеселел. Переглянулись.

— Ну ладно, отпустим. И документы дадим. Завтра поедешь.

...Стремительно несется поезд к Москве. Проносятся станции, чистенькие, аккуратные,

напоминающие довоенный московский пригород. Нет, не верится, что враг подошел к столице. Только