заметная пустота в вагонах и на платформах да военная одежда немногочисленных пассажиров говорят о

войне.

От плохого настроения не остается -и следа. Так уж устроен человек. Молодость берет свое. Ведь

впереди Москва... В Москве мать, товарищи. Будут спрашивать: «Как там на фронте?» А вдруг ни матери,

ни друзей в Москве нет? Что, если они эвакуированы или воюют? А может быть...

Электричка замедляет бег, останавливается. Огромная стеклянная крыша Киевского вокзала

укрывает несколько составов одновременно. Укрывает, правда, символически: почти все стекла на крыше

и боковых стенах выбиты. Это результаты налетов фашистской авиации. Но остальное все цело.

На перроне патруль. Тщательно проверяют документы при выходе из вокзала. У меня

предписание, и я спокойно иду дальше.

В окна трамвая хорошо видна Москва сорок первого года, Москва военных лет. Столица готовится

к обороне, готовится драться не на жизнь, а на смерть.

Наиболее заметные и важные здания выкрашены серо-желтой краской, чтобы немцы с воздуха не

могли обнаружить. По улицам нет-нет да и пройдут ополченцы: с противогазами, винтовками, в

гражданских пальто и полушубках.

Противотанковые ежи, железобетонные надолбы, колючая проволока. Некоторые переулки

перегорожены мешками с песком. Точь-в-точь баррикады девятьсот пятого года. Такими я их когда-то

представлял.

На площадях, бульварах — зенитки, свободные места площадей используются как стрелковые

плацы. На. них маршируют бойцы. Это роты, батальоны истребительных полков.

Следов бомбежек совершенно незаметно. Все здания целы. Не допускают фашистов до Москвы.

Молодцы пэвэошники.

Иду знакомой улицей. Угол громадины из красного кирпича виден издалека. Стучу в родную

дверь. Слышно, как бьется сердце. Неужели никого нет? Вышел во двор, заглянул в окно. Никого.

Но вот с крыльца, выходящего во двор, выбежала мать. Раздетая, возбужденная. Ей кто-то уже

сказал: сын приехал, постучался и ушел.

Матери не нужно объяснять, что ты ни в чем не виноват, что случившееся — это результат боевой

неопытности. И не нужно доказывать свою любовь.

Мы долго стоим обнявшись, потом входим в дом. До боли знакомая обстановка. Я рассказываю о

пережитом. Мать внимательно слушает, тяжело вздыхает.

— Что будет дальше, что будет? — спрашивает она, вытирая слезы.

— Все хорошо будет, мама! Фашистов в Москву не пустим. Скоро погоним их обратно.

А на душе скверно. Враг совсем рядом и не собирается уходить.

Но надежда есть, и она крепнет от сознания, что немцы остановлены. Пятнадцать дней не был я у

своих, а линия фронта как была по реке Наре, так и осталась. Видно, выдохся фашист проклятый.

— Что-нибудь есть переодеть, мама?

— Нет, сынок, все продала.

Трудно матери одной.

Ребят никого нет. Все на фронте. Зашел Володя Гойло. Он моложе меня на два года, но был уже

под Можайском на трудфронте. Володя рассказал, кто где погиб из ребят. Многие — на границе, еще в

первые дни войны.

На следующий день утром отправляюсь в свой полк. И вот уже вижу наш аэродром. А в конце его

стоит пара «мигов», очевидно в готовности к вылету.

Первым повстречался Логайский, адъютант нашей эскадрильи. Он раскрыл объятия.

— Как же это ты? А? Молодец, что жив, вернулся. Молодец! А Гриша Барабаш, не знаешь, где он?

— продолжал он спрашивать меня.

— Я ничего о нем не знаю.

— Видно, пропал Гриша, неправильно маршрут выбрали — прямо через аэродром Енютино.

Знаешь, возле Балабаново? Вот и накрыли вас «мессеры». Командир ваш, Мовчан, один остался и то сел

на чужом аэродроме.

Невыносимо острой болью отозвалось в сердце известие о гибели моего лучшего друга.

— А Вернигора жив?

— Жив Вернигора, летает много. Александр Иванович очень доволен им.

— А кто такой Александр Иванович?

— Комиссар, наш комиссар Шведов, разве не помнишь?

— Да, да...

— Стой, — крикнул Логайский шоферу проходящего автобуса, — стой, летчика покормите,

немедленно.

Я возразил.

— Давай не разговаривай, садись в автобус и наворачивай. Это же летчикам завтрак везут.