ставило «як» в число лучших наших самолетов.

— Так как же, товарищ Винокуров, хорош «як» или нет? — с улыбкой обратился замполит к

летчику.

— Лучше, чем МиГ-3, — ответил Виктор.

— Но и лучше, чем «фокке-вульф»?

— Этот вывод рановат, — буркнул Винокуров.

— Это как же понимать? — удивился майор Любимов. — Мы их сбиваем, они нет, чьи же

самолеты лучше?

Виктор попал в неудобное положение. Он недолюбливал Любимова за его острое слово,

непримиримую требовательность, постоянный контроль за летчиками. По характеру Винокуров

самолюбив, и за это Не раз подвергался критике со стороны замполита. Сказать сейчас, что дело не в

самолете, а в летчиках, значило отдать должное майору за последний воздушный бой, а Виктору страшно

не хотелось этого делать. Но пришлось.

— Дело не в самолетах, а в летчиках, — нехотя выдавил Винокуров.

— Это неверно, — живо откликнулся Любимов. — И люди и техника играют большую роль в бою.

Но мы еще поговорим об этом. — И замполит ушел.

Энергичный человек этот Любимов. Почти никогда не сидит. Все ходит, ездит, говорит с людьми.

Заметит десятки недостатков, заставит устранить. Иногда он казался привередливым, и летчики дулись

на него. Однако в душе каждый уважал замполита за любовь к порядку, за смелость и умение вести

воздушный бой.

Любимов не пропускал ни одного вылета, летал, сколько позволяло время. Любил майор сразиться

с противником и дрался хорошо, грамотно, храбро.

Таков наш комиссар, как называли мы его по старинке, майор Любимов — худощавый,

небольшого роста, с черными усиками и выразительными темными глазами.

...По деревне Алферьево идет молодежь. Серые солдатские шинели, ботинки и обмотки на ногах

свидетельствуют о том, что идет пехота. Мы смотрим на них грустно, уж больно неказистая у пехоты

форма. Но... они оказались летчиками. Последними летчиками выпуска 1942 — 1943 годов.

Мне приказали вести этот строй в столовую, казарму, а потом назначили старшим над молодым

пополнением.

Сержанты слушались меня не только как младшего лейтенанта, но как летчика, совершившего

более двухсот боевых вылетов. Это было не только подчинение, но и уважение, и мне командовать

такими сержантами было нетрудно.

Через месяц меня назначили на должность командира звена. Черепанов не возражал, когда в свое

подразделение я отобрал лучших летчиков — Абрамова, Калюжного и Савченко.

Характеры у летчиков разные. Абрамов — небольшого роста сержант, молчаливый, спокойный. Он

очень любит летать. На замечания реагирует быстро, ему очень хочется стать хорошим летчиком.

Калюжный — страстный шахматист, любитель литературы и новостей. Он мог часами говорить об

искусстве, книгах, кино. Когда проигрывал в шахматы, спокойно кричал: «Я слабак», и смешно было

видеть его огромную фигуру на полу: тем, кто проигрывал, по нашим правилам следовало пролезть под

столом.

Как-то Абрамов предложил Ленчику сыграть с командиром. Калюжный посмотрел на меня

вопросительно: «Разве командир звена умеет играть в шахматы?» — и предложил партию.

Тотчас же нас окружили летчики. Калюжный проиграл подряд две партии. Он злился — как так,

всегда выигрывал, а сейчас...

— Случайность. Разрешите еще раз? — попросил меня сержант.

— Нет, достаточно, — возразил я ему.

— Ну еще одну, только одну! Это вы случайно выиграли.

— Хорошо, — ответил я летчику, — если я обыграю вас, вы пишете расписку: «Я слабак, признаю

ваше первенство и без личного вашего приглашения никогда не сяду за шахматный стол».

Калюжный согласился.

Леня видел во мне начинающего игрока, которому просто повезло. Авторитет Ленчика вырос

необыкновенно быстро, и он хотел его закрепить во что бы то ни стало. Калюжный был уверен в

выигрыше.

У меня в голове зрели другие мысли. Летчик самоуверен. Это лишнее — в бою может подвести.

Нужно сбить с него спесь, укрепить свой авторитет, авторитет командира звена. Нужно, кроме того,

отвлечь его от шахмат, чтобы был ближе к бою.

Шахматная школа Мовчана не подвела. Я выиграл. Калюжный забрался под стол, крикнул: «Я