– Вот что, Васюк... Только ты говори прямо по совести: тебе не

трудно у правила? Подумай-ка, ведь тяжесть-то какая - нашу тюху-матюху

ворочать!

– Да что ты! Вот тоже... - Он с тревогой и, как мне показалось,

даже с испугом взглянул на меня.
– Где ж тут трудно? Ты же пробовал!

– В том-то, - говорю, - и дело, что пробовал. Все руки отбил...

Может быть, ты все же полегче работу возьмешь? Хочешь в пулеметный

вагон - будешь там запасные ленты подавать пулеметчикам да воду - вот

и вся работа. А долговязого парня, который там сейчас, к правилу

поставим...

Смазчик вдруг вскочил и замахал на меня руками:

– Не пойду, нет, не пойду!.. - Он перевел дух и сказал со злой

усмешкой: - Ну да, ты, конечно, теперь начальник, я понимаю... ты

можешь... И все равно - не пойду, не пойду!

Смазчик закашлялся и схватился за грудь.

Я перепугался.

– Васюк, да что ты, что ты, успокойся!..
– Я взял его за руки,

усаживая. - Ведь я совет только тебе подал, по-товарищески. А не

хочешь - оставайся у правила. И кончен об этом разговор!

Он опустился на лафет. Я подправил фонарь и тоже сел. С минуту он

пристально глядел на меня и даже, чтобы лучше видеть мое лицо,

повернул меня руками к свету фонаря. Потом медленно убрал руки, видимо

убедившись, что я его не обманываю.

– Вот ты... - вдруг заговорил он, потирая руками колени и

медленно раскачиваясь, - ты все с этим правилом... А я должен

обязательно у пушки быть, понимаешь? Я хочу сам их всех видеть и сам в

них стрелять. Потому что... Нет, ты не поймешь этого...

Я слушал и действительно пока мало что понимал из его туманных

слов.

– Ты этого не поймешь, - продолжал он, вздохнув.
– Потому что у

тебя наган на поясе и ты всегда можешь защититься... А я тогда, зимой,

без оружия был... совсем... Только масленка да пакля в руках. И вот...

Да... И вот их убили... - выговорил он, запинаясь и шепотом. - Вот

там, - махнул он рукой в темноту, - у второго товарного тупика, прямо

на рельсах расстреляли за забастовку. Обоих моих товарищей. И семьи у

них, детишки остались...

Я слушал его и ни о чем не спрашивал. Ясно, кто расстрелял

железнодорожников. Зимой здесь лютовали оккупанты. Пограничная

станция! Грабили народ по всей Украине, а эшелоны здесь шли: не

миновать Проскурова! Железнодорожники-то и забастовали.

Смазчик глубоко вздохнул и продолжал:

– А меня на тех самых рельсах - шомполами... Потому что я с

пустой масленкой ходил, только вид делал, что заправляю вагоны в

дорогу. Сто двадцать ударов шомполами. Ихний жандарм, когда уже меня в

память привели, сам мне счет объявил, по-русски. Это ведь они мне

чахотку сделали... Да я это только к слову, - вдруг как бы спохватился

он и быстро взглянул на меня.
– Сила у меня еще есть, ты не думай.

Я тихонько обнял его и придвинул к себе.

– Отомстить я должен за малых сироток... и за всех за нас, и за

себя...
– проговорил он совсем тихо, как бы сам с собой.

Смазчик неожиданно встал:

– Ну, пойду покурить! Так ты уж, пожалуйста, не трогай меня у

правила... А силы у меня, брат, еще хватит!

Он по-военному притронулся рукой к козырьку фуражки и пошел из

вагона.

x x x

Наконец-то окончилась наша затянувшаяся стоянка! Явился связист и

передал мне боевое приказание комбрига: взорвать входную и выходную

стрелки на станции и покинуть с бронепоездом Проскуров.

Я сразу начал расчищать у фонаря место, чтобы приготовить

подрывные заряды.

"Вот, - думаю, - кстати вышел случай. Покажу команде, как

подрывники действуют!"

Я окликнул дремавших на ящиках артиллеристов. Велел им убраться в

сторону и не курить.

Матрос, узнав, в чем дело, не дожидаясь моего приказания, побежал

в пулеметный вагон за подрывными припасами. Вслед за ним перемахнул

через борт смазчик.

Принесли мне мешок, я распаковал свое подрывное имущество и,

подсев к фонарю, начал готовить пироксилиновые заряды и зажигательные