то вниз, да еще с аппаратом под мышкой.

В вагоне не было ни души. Только двое пулеметчиков стояли

часовыми на пути по обе стороны вагона.

Я сел на железный пол и прислонился к борту. Потом, отдышавшись,

начал стягивать с себя мокрую рубаху. В эту минуту в вагон по лесенке

поднялся матрос. На нем был бушлат внакидку и бескозырка на затылке.

Он остановился передо мной, отшвырнул ногой какую-то тряпицу и быстро

заговорил:

– Этого самоварщика за борт надо, списать долой! Чего сифонил,

почему поддувало не прикрыл? Что, так не доехали бы?

Матрос плюнул в сторону, помолчал.

– Это ты про машиниста, что ли?
– сказал я, стянув наконец с себя

прилипшую к телу рубаху.

– Какой он машинист? Швабра! Списать такого...

– Товарищ Федорчук, без крику!
– остановил я матроса.
– Машинист

да машинист... А ты где был, а все остальные? Или не ваше дело

последить, как поезд идет?

Матрос поморщился и отвернулся.

– Да послушай меня, командир, - сказал он с досадой. - Этот

самоварщик, еще когда на позиции стояли, открыл поддувало. А с

поддувалом и свой рот разявил... Ну а нам в бою разве до того было,

чтобы на паровозную трубу глядеть? Видел бы ты, как месил нас белый

гад снарядами...

– Кто же все-таки догадался прикрыть дым?

– Сам он, - матрос кивнул на паровоз.
– Опомнился спустя время...

– Понятно, - сказал я. - Объявляю митинг закрытым. Вперед наука

будет. Люди как? Все целы?

Матрос махнул рукой.

– Где там целы... Двоих подстрелили.

– Как подстрелили? Убиты? Кто?

– Да нет, не убиты. Телефонист ранен...

– Который телефонист? Их двое. Ну?

– А тот, что при нас был, Гавриков. Ваш-то, Никифор Левченко,

целый прибежал.

– Гавриков...
– Я припоминал его лицо.
– А еще кто?

Федорчук как будто не слышал вопроса. Он круто повернулся, чтобы

идти прочь из вагона, и у него распахнулся бушлат. Матрос быстро

собрал полы, но я успел заметить, что правая рука у него на перевязи.

– Что это у тебя? И ты ранен?

– Пустяковина.
– Матрос нетерпеливо дернул плечом.
– Осколок. Сам

вырвал, зубами.

Он облокотился здоровой рукой на борт и задумался, глядя в поле.

Да вдруг как трахнет кулаком по железной стенке:

– Ни за что пропал человек...

Я почувствовал неладное.

– Да где, черт возьми, все люди, где команда?

– В пулеметном вагоне, - медленно проговорил матрос. - Васюка

отхаживают, смазчика... Да только не выжить ему. В грудь его

шлепнуло...

Матрос спрыгнул на землю.

Я схватил свою рубашку и побежал вслед за ним. Не помню, как я

надел рубашку...

x x x

Раненые были в пулеметном вагоне. Они лежали накрытые шинелями.

Вокруг них собралась почти вся команда. Малюга мочил бинты в ведре и

прикладывал обоим раненым на голову.

– Холодом - первое лечение, - говорил он между делом. - Мокрая

тряпка жар и болезнь завсегда вытягивает. А вот ежели бы глины с

болота достать - еще бы лучше...

Увидев меня, все посторонились. А каменотес бросил бинт в ведро и

посмотрел на меня выжидающе, как будто хотел спросить: "Ну что ты,

командир, теперь делать прикажешь?"

Я присел на корточки возле раненых и сказал:

– Потерпите маленько, товарищи, мы сейчас в лазарет вас доставим.

Там и койки удобные будут, и белье чистое, и доктор...

– Спасибо, товарищ командир, - ответил, чуть улыбнувшись,

телефонист.

А смазчик молчал. Лицо у него было темное от жара, глаза

полузакрыты. Видно, плохо было ему. Мне показалось, что Васюк никого

вокруг не видит и не слышит. Но вдруг он приподнял голову и зашевелил

запекшимися губами.

– Матвей Иванович, ты здесь? - позвал он матроса. - Подойти

поближе... Матвей Иванович, скажи правду: выживу?

– А чего ж тебе не выжить? - сказал матрос громко.
– И выживешь,

и опять тебя к правилу поставят, ежели только захочешь. А не захочешь