то значит, что мы из своего тяжелого орудия спокойненько будем крошить

петлюровцев метким огнем с дистанции...

– До восьми верст эта орудия берет, - вставил Малюга. - Ежели

только сам наблюдатель...

Я перебил его:

– Вот видите, товарищи: восемь верст. Да к такому орудию любой

артиллерист станет с охотой и еще за честь посчитает стрелять из него!

Красноречие мое явно не действовало. Бойцы рассеянно глядели -

кто себе под ноги, кто по сторонам, в быстро сгущавшиеся сумерки.

– Да о чем тут много говорить? - закончил я свою речь. -

Поработаем в тылу, а там, глядишь, и опять на передовую угодим. Всякое

бывает...

Брать слово никто не пожелал, и я объявил собрание закрытым.

Бойцы начали расходиться. И вдруг заговорили пулеметчики.

Заговорили шумно, все сразу, так что ничего нельзя было понять.

Наконец они уступили слово своему отделенному Панкратову.

Панкратов вышел вперед и оправил на себе ремень.

– Пушка что? Пушка известно... - сказал он, сурово, исподлобья

оглядывая всех. - Пушка, товарищи, и с больших верст и с малых

одинаково себя оправдает, на то она и пушка. А пулеметы как?

Панкратов сдернул фуражку и провел рукой по голове, защемив между

пальцами свои светлые волосы, стриженные ежиком.

– Как же пулеметы? - повторил он. - Пулеметы за восемь верст не

стреляют...

– Восемь верст!
– хором подхватили пулеметчики, теснившиеся сзади

него. - Восемь верст от передовой - это, братва, обозы. Теперь нам с

пулеметами только в обоз и становиться...

– К телегам с картошкой! - выкрикнул долговязый пулеметчик в

прорванных ботинках.

Опять поднялся шум. Все пулеметчики говорили и кричали, перебивая

друг друга. Из них только один Никифор молчал и держался в стороне. А

пулеметчики уже стали договариваться до того, чтобы отцепить

бронированный вагон от поезда и поехать в нем отдельно на позицию.

А я молчу. Стою и жду, когда же наконец командир отделения

Панкратов уймет свою горластую команду и заговорит со мной, как

полагается говорить с начальником.

Вдруг вижу, поднимается матрос. Он встал с ящика, расправил за

плечами ленточки бескозырки, весь встряхнулся и запустил руки в

карманы.

Матрос вышел на середину вагона.

– Это как же понимать вас, миляги? - заговорил Федорчук,

нацеливаясь прищуренным глазом то на одного, то на другого

пулеметчика. Он прокашлялся.
– Что-то я, братцы, ваших слов в толк не

возьму. Бронепоезд, что ли, делить задумали? Вроде как хлеб перед

завтраком делим на пайки - кому эта, кому та, а кому с поджаристой

корочкой? Так, что ли?

Панкратов смущенно отступил перед матросом.

– Замолчите, ну! Чего расходились? - сердито затопал он,

оборачиваясь к своим пулеметчикам, хотя те и без того уже прикусили

языки.

– Не вяжутся у тебя, Панкратов, концы с концами, - сказал я.
–

Этим твоим ретивым ребятам все нипочем; ну а ты сам-то понимаешь,

какую чепуху они порют? Бронепоезд - боевая часть в штабе бригады, но

об этом я уже не говорю. Допустим, нарушим штат, отцепим твой вагон. А

с чем же ты поедешь под снаряды и пули? Бронированный паровоз для

этого у тебя есть?

– Наверное, есть, раз собирается, - язвительно вставил матрос.
–

А то, может, они своей семеркой приладятся да сами вагон по рельсам

покатят? Эй, мол, дубинушка, ухнем!

Кругом засмеялись. Под веселые разговоры и пересмешки бойцов я

закрыл собрание.

– Обожди. А какая будет резолюция?
– спросил матрос.

– А резолюция вот какая. Тащи-ка, Федорчук, кусок провода да

отрежь подлиннее.

Матрос покосился на меня, пожал плечами и подал провод.

– Беритесь, - говорю, - товарищи. Сейчас мы измерим вагон и

подсчитаем, сколько нам надо брони.

– Брони?
– удивились все.

– Ну да, брони, - повторил я.
– Выпишем броню из Киева, с завода,

и обтянем весь вагон сталью.