шляпой.

Сверху я видел весь наш поезд, до мелочей, увидел даже нагар в

широкой паровозной трубе. Держит теперь машинист порядок, не дымит.

Услышав мою команду, из полувагона выскочил Никифор с телефонным

аппаратом.

– Туда же линию, к наблюдательному? - спросил он, разбирая

провода.

Глянул я... А где же деревья, где клен?

В полуверсте от меня, на месте рослых ветвистых деревьев, торчали

только расщепленные колоды, и вся земля вокруг была изрыта снарядами.

Это все, что осталось от моего наблюдательного пункта...

"Куда же мне взобраться?"

Но мне не дали размышлять.

Вдруг по цепи бойцов пронесся сдержанный говор:

– Уже в контратаку поднялись...

И тут же приказание командира:

– Вразброд не стрелять! Ударим залпом!

Я глядел на быстро приближавшихся вражеских солдат и, сам не зная

почему, не в силах был оторвать взгляда от этого страшного зрелища.

– А ты чего маячишь тут? - закричали на меня с разных сторон. -

Ложись!

Уже лежа, нацелив бинокль, я уткнулся взглядом в знамя, которое

поднял и развернул над головами атакующих дюжий парень с голой грудью.

Половина знамени голубая ("блакитная" - по-украински), половина

желтая... На солнце засверкали широкие, заграничной выделки,

примкнутые к винтовкам, штыки-кинжалы...

На миг все затихло.

Я услышал свое хриплое от волнения дыхание. И вдруг справа,

слева, из-под кустов, из-за камней рванули по петлюровцам молчавшие до

того пулеметы.

"Та-та-та-та-та!.." О, эти звуки показались мне прекрасной

музыкой! А соседи пехотинцы даже повскакали из травы, в которой

укрывались. Но резкое слово командира - и бойцы опять залегли.

А пулеметы делали свое дело. Вот получивший пулю петлюровец

завертелся волчком и хлопнулся задом наперед. Вот другой, третий,

четвертый повалились ничком...

– Огонь! - рявкнул мне в ухо подбежавший с бронепоезда матрос и

сунул в руки жестяной рупор. - Связной от Теслера передал: "Огонь,

прямой наводкой!"

И я начал командовать прямо с холма. Гаубица била частым огнем,

но я от волнения едва различал, где падают мои снаряды. Я видел

разрывы, видел, как от пламени и дыма шарахаются целыми толпами

вражеские солдаты, но ведь били по ним и наши полевые батареи. А там

артиллеристы классные, и, конечно, они-то и наносили подлинный урон

врагу.

Но петлюровцы не дрогнули. Вот они прибавили шагу, вот уже они

совсем близко... Наконец-то наши команды к встречному бою...

– Вперед! За Советы!

– Ура-а-а-а!..

Пригнув головы и крепко сжимая винтовки, бойцы бросились в

штыковой бой...

x x x

Цепь за цепью, рота за ротой скатывались с холмов наши бойцы -

били, крошили, расшвыривали петлюровцев штыками и прикладами - и

погибали в неравной борьбе: никто из них уже не возвращался...

Бронепоезду и батареям было приказано не умолкать, а бить по

цепям, которые шли атакующим на поддержку, - и мы, всей командой,

работали у орудия, не разгибаясь. Временами я выскакивал с бронепоезда

на холм для корректировки огня, но сил не было глядеть, как

торжествующая орава с желто-блакитным знаменем растаптывает редкие

цепи наших геройских бойцов...

– Вперед, на выручку!
– кричал я, забывая сразу и боевой порядок,

и приказание комбрига: "Не выставлять поезд под огонь!"

Я скатывался со своего холма в вагон, к артиллеристам, и мы с

бронепоездом вылетали из-за укрытия в гущу вражеских солдат, били в

упор из гаубицы, секли по ним направо и налево из пулеметов.

Но башенный бронепоезд! Едва мы попадали к нему на прицел, как он

накрывал нас тучей снарядов. Снаряды у него оказались много меньше

наших - трехдюймовые, но залп его из четырех пушек мог быть для нас

смертельным. И в дыму, грохоте, вони, не видя уже ничего вокруг, мы

катили обратно за холмы.

Эти наши вылазки заметил комбриг и галопом прискакал к

бронепоезду на своем рослом жеребце.