орудие и только покачивал головой.

– Ну? Ну как? Пойдет? - с тревогой спрашивали обступившие его

бойцы.

А я поглядывал на изувеченное орудие со стороны и сам удивлялся

своему спокойствию. Меня ничуть не смущали глубокомысленные вздохи

Малюги и даже не тревожила порча щита. Что значит - "пойдет" орудие

или "не пойдет"? Ствол целый, есть куда закладывать снаряд? Значит,

можем вести бой!

Я терпеливо ждал, что скажет Малюга, и поглядывал в бинокль в

сторону станции. Там, в трех верстах от нас, остановился башенный

бронепоезд. Солнце еще не всходило, я смутно различал на станции

вагоны, но дым паровоза видел вполне отчетливо. Ниточка дыма выходила

как бы из неподвижной точки: бронепоезд Богуша не двигался со станции

ни туда и ни сюда.

Я обернулся к Малюге:

– Ну как там гаубица?

– Ладно еще, что не по прицелу хватил... - вздохнул наводчик.
–

Э-гей вы, батарейцы!

К Малюге подскочила вся тройка молодых артиллеристов:

– Есть, товарищ начальник!

Артиллеристы вытянулись, ожидая приказаний.

Малюга велел им подать инструмент и, зайдя к орудию спереди,

что-то там с минуту отвинчивал. Потом скомандовал: "Рраз... Берем!" -

и бойцы, взявшись с обеих сторон за тяжелый щит, сняли его со ствола

орудия, как воротник, и сбросили вниз.

Щит с грохотом повалился на контрольную площадку.

– Так-то лучше, - сказал Малюга, откладывая в сторону инструмент.

– Теперь можем и стрелять.

В вагоне весело и шумно загалдели. Я еще раз посмотрел в бинокль

на станцию. Башенный поезд стоял все там же.

– По местам!..
– скомандовал я.

Малюга шагнул к прицелу. Племянник, поплевав на руки и развернув

плечи, отошел к снарядам. Двое батарейцев подскочили к правилу, третий

занял место замкового. В стороне, позади орудия, собрались,

перешептываясь, наши железнодорожники - починщики пути. Но Федорчук

строго обернулся на шепот, и все замолкли.

Я выждал паузу.

– К бою!.. Машинист, тихий вперед!..

Уже совсем рассвело, и теперь ясно был виден белый домик станции

с пакгаузами напротив. В пакгаузах черными дырами зияли разбитые

ворота... А где же Богуш? Неужели ушел поезд?

Я торопливо подкручивал окуляры своего призматического бинокля,

всматриваясь во все закоулки станции. И вдруг в воздухе запели и

заиграли снаряды. Богуш вновь брал нас на прицел.

"Не ушел, молодчик, дожидаешься? Очень хорошо!"

Машинист резко протолкнул поезд вперед, сразу на сотню-две

саженей, и мы вышли из-под обстрела. В ту же минуту машинист прикрыл

дым, и мы начали медленно приближаться к станции.

Поезд нам был виден, - должно быть, он занял позицию где-то на

запасном пути. Укрывшись там, он время от времени посылал нам

навстречу снаряды.

Вот опять прогремел далекий выстрел... С визгом и грохотом

лопнула в воздухе шрапнель, и прямо перед поездом повис белый дымок с

желтизной.

Еще шрапнель лопнула - это позади поезда.

– В вилку взял!
– закричали артиллеристы.

Все, затаясь, ждали третьего снаряда.

Но поезд успел выйти из вилки, и убойный снаряд не причинил нам

вреда. Дымок третьей шрапнели повис в воздухе, распадаясь, как вата.

Молодец Федор Федорович, хорошо ведет!

Я кивнул Никифору:

– Передай на паровоз: так и держать ровным ходом...

Богуш пострелял, пострелял и, разбросав попусту с десяток

снарядов, прекратил огонь.

Он стал поджидать нас в своей засаде.

А мы продвигались, не изменяя хода, и так прошли уже с версту.

Дистанция все сокращалась...

Малюга, совсем уткнувшись носом в прицел, медленно, не отнимая

руки, вращал штурвальное колесо, и ствол гаубицы ниже и ниже склонялся

к горизонту.

Только один раз наводчик оторвался от своего стеклышка.

– На прямой! - сказал он, полуобернувшись, и опять ухватился за

штурвал.