– Ясно, порушим, - сказал я, оправляя на себе гимнастерку. Внутри

меня играла каждая струнка. - На то идем! - И я крепко пожал старику

руку.

– Ну, кажись, теперь поладили... - сказал Федорчук, шумно

вздохнув.

Матрос стоял с рупором наготове и давно уже ждал от меня

приказания.

– Тяжел старик, а все ж таки заправил ты ему мозги под фуражку...

Вперед, что ли?

Матрос закричал в рупор:

– Эй, на паровозе! Вперед, беструбная команда!

x x x

Со скрипом, тяжело переваливаясь с борта на борт и усыпая путь

вывороченными из гнезд болтами, гайками, обломками досок и бревен,

наша "Гандзя" двинулась к башенному бронепоезду.

Мы приближались осторожно, с заряженным и наведенным орудием:

подлый и коварный враг был опасен и в своей агонии.

Подъехали. Мои артиллеристы, железнодорожники и пулеметчики враз,

по команде, выпрыгнули с винтовками из вагонов, оцепили умолкнувший

бронепоезд и начали медленно сжимать его в кольцо.

Взглянув на поезд, такой еще грозный в недавнем бою, я невольно

остановился: груда обломков - это было все, что осталось от стального

страшилища!

Наш тяжелый снаряд, как оказалось, угодил в головной двухбашенный

вагон поезда. От броневой крыши до самого основания вагона зияла

огромная пробоина, расчленившая вагон надвое. Стальные листы корпуса,

усеянные заклепками, от взрыва разъехались по швам и висели рваными

лоскутьями.

Через пробоину и распоротые швы я увидел внутри вагона трупы.

Я пошел по цепи своих бойцов, чтобы осмотреть весь поезд. Вот

заграничный паровоз, грузный и неуклюжий в своей броне, как черепаха.

Паровоз стоял, уткнувшись между рельсов; передние колеса зарылись в

землю по самые цилиндры. Видно, своротило его на ходу. Тендер паровоза

был смят в гармошку, на тендере лежал, придавив его всей своей

тяжестью, задний броневой вагон...

Башен на вагонах не было. Похожие теперь на огромные скорлупы,

они валялись в траве. На местах башен торчали только пушки. Пушки

сорвались со своих тумб, - должно быть, от удара при крушении поезда.

На нас в упор глядели из бойниц вагонов пулеметы...

Я придержал своих бойцов, которые в нетерпении напирали со всех

сторон на врага.

– Петлюровские бандюги, сдавайся!
– крикнул я, выступая вперед с

наганом.

Молчание...

– Есть живые? Выходи!
– крикнул я, выждав с минуту.

В вагонах послышался шорох, приглушенные голоса. Потом откуда-то

из-под обломков начали поодиночке выползать бледные, трясущиеся люди в

коричневых английских френчах. Они махали нам белыми тряпками,

останавливаясь на каждом шагу и бормоча:

– Неволей служим. Не убивайте. Забрали нас, не спрашивали...

– Солдаты, что ли?
– крикнул, теряя терпение, Федорчук.
– Выходи

без канители. Стройся все!

Пленные приободрились и подбежали к Федорчуку.

– Оружие, документы есть? - говорил он, ощупывая каждого. -

Опоражнивай карманы!

Всех солдат набралось человек пятнадцать.

Сопровождать пленных вызвался племянник. Я назначил в конвой еще

двух бойцов, из железнодорожников.

– А кто будет старший? - спросил племянник. Он так и ловил мой

взгляд.

– Ты старшим пойдешь, - сказал я, к великому удовольствию парня.

Пленных повели в штаб бригады.

Больше на мой зов никто из разбитого поезда не откликался.

"Ну что же, надо обследовать, что там еще есть..."

– Вперед! - скомандовал я, и все мои бойцы с разбегу вскочили в

броневагоны. Наставили винтовки, но стрелять не пришлось: перед нами

были только мертвые.

Бойцы вопросительно взглянули на меня: "А где же он сам?" - и

принялись переворачивать трупы. Я посмотрел в лицо одному, другому,

третьему, отыскивая среди них Богуша. Но трупы были так изуродованы,

что пришлось оставить поиски, Богуш мертв, а который он здесь - не все