Винницкой области.

Бывший боец "Гандзи" на заслуженном отдыхе, персональный

пенсионер.

Но Крысько - непоседа. Его можно встретить и на партийном

собрании в колхозе, и на току, и внезапным ревизором у весов на

хлебоприемочном пункте, и в поле, балагуром среди колхозниц...

Если у Ивана Васильевича огорченный вид - это почти наверняка

означает, что в делах района возникли неполадки. Именно в сфере

общественной, но отнюдь не в личной жизни. Со своей "дружиною", Верой

Андреевной, живет он душа в душу. Держатся добрых украинских обычаев.

Например, ежегодно ставят в клетку пару гусей. Вера Андреевна не

признает новогоднего праздничного стола без гуся, причем особым

способом откормленного.

...Итак, передо мной четыре письма: от Кришталя, Печенко,

Филиппенко, Крысько. Есть сведения еще о некоторых товарищах, впрочем,

пока лишь предварительные, требующие подтверждения. А вот обнаружить

следы Басюка не удается... Жив ли он?

Четверо с "Гандзи", со мной - пятеро! Однако мы еще не виделись.

Надо встретиться, но где?

Съедемся к Ивану Васильевичу Крысько, поглядим друг на друга,

посетуем на годы, которые так изменяют людей, что вынуждают боевых

соратников как бы заново знакомиться...

Хмельник был удобен и, так сказать, в оперативном отношении.

Отсюда короткий бросок на автомашине - и мы в областном центре

Подолии, в городе Хмельницком (бывшем Проскурове).

Взволнованный предстоящим путешествием в свою юность - в годы,

которые сделали меня борцом и всю мою жизнь наполнили ощущением

счастья, - садился я в поезд в Ленинграде...

Вот и Украина. Проезжаем станцию Коростень. Разумеется, теперь не

узнать тупичка, в котором одно время располагался в вагонах штаб нашей

44-й дивизии. Вдруг вспомнился Николай Александрович Щорс. Кажется на

станции Жмеринка начдив сделал нам крутую ревизию... Подъезжает к

бронепоезду всадник. Все на нем ладное, как на картинке, - и шинель, и

ремни. Выбрит, аккуратно подстриженная темная бородка.

Мы на бронепоезде насторожились: какое-то начальство. Про Щорса

знал на Украине каждый, и мы гордились тем, что вместе с бригадой

вошли в состав его прославленных войск. Но бронепоезду от рождения еще

и месяца не было; знали комбрига Теслера, а начдива в лицо еще не

видали.

Внезапно из-за спины всадника вынырнул ординарец, конь его перед

стенкой броневагона взвился на дыбы.

– Кто тут командир? Докладайте Щорсу!
– И вскачь обратно.

Я мигом ссадил из пульманов свободных от боевой вахты людей,

построил их, скомандовал "смирно", отдал начдиву рапорт.

Начдив поздоровался, мы более или менее дружно ответили.

Наступила пауза, всегда в таких случаях загадочная.

Щорс поглаживает по холке своего коня и всматривается в нас,

окидывая каждого с ног до головы. Под изучающим его взглядом бойцы

даже шевелиться начали, как от щекотки.

А лицо у начдива все более недоумевающее. Все строже становится

лицо.

– Кого это я вижу, интересно? - заговорил Щорс и совсем не

по-военному, с комической ужимкой, развел руками: - Неужели советские

бойцы?.. Нет, это какие-то голодранцы на бронепоезде!

Я с обидой подумал: "За что он нас?" На станции Жмеринка мы

ошалели в боях. Огромный железнодорожный узел - и со всех направлений

теснит враг... По нескольку раз в сутки приходилось гонять бронепоезд

по станционному треугольнику, чтобы повернуть его головным пульманом

то на одесское направление, то на волочиское, то на

могилев-подольское... Отовсюду требовали гаубичного огня! Тут не

только поесть вовремя - мы в этих боях разучились спать ложиться...

Обтрепалось и обмундирование: ведь на бронепоезде что ни шаг -

железо, острые углы.

Щорс выслушал мои объяснения, усмехнулся, снял фуражку, нащупал

что-то внутри...

– Железо, говорите, виновато? А про это солдатское железо забыли,

товарищ командир?