Гляжу - в руках у него иголка с ниткой. Подержал он ее перед моим

носом и убрал опять в фуражку.

С этим и уехал.

Тут у нас, откуда ни возьмись, сразу нашлось время попортняжить,

мало того - даже простирнуть одежду, перепачканную на бронепоезде в

масле и смазке.

А вот другой случай... Это был секрет начдива, который раскрылся

для меня лишь в тридцатых годах, притом случайно.

Ленинград. Дом писателя. В гостях у нас военные. Выступает

артиллерист, ветеран гражданской.

Слушаю его и с трудом заставляю себя усидеть на месте: да мы из

одной с ним дивизии, из 44-й!

Во время перерыва я подошел к артиллеристу.

– С "Гандзи"? Да как же мне не знать "Гандзю"! Вот вы где у меня

сидели! - И он, рассмеявшись, похлопал себя сзади по шее.
– И что это

Щорс с вами цацкался - до сих пор понять не могу. Из меня, батарейца,

няньку сделал, ей-право. Словом, велено было держать одну из пушек - а

их у меня было всего-то три - специально для страховки "Гандзи":

выручать вас, чертей, своим огнем, когда в бою зарветесь...

Разумеется, по секрету от вас.

Я был глубоко взволнован этим боевым товариществом, этой

чуткостью сурового начдива.

– Полковник, неужели вы серьезно?

– Да уж куда, браток, серьезнее - личный приказ Щорса!

...Ночь, пассажирский поезд. В купе все спят. Даже колеса вагона

постукивают дремотно. А мне не спится, сижу у окна.

Миновали Коростень, Житомир, теперь будет Казатин.

Казатин... И снова оживает в памяти девятнадцатый год.

Казатинский узел в лихорадке эвакуации. В сторонке от вокзала

скромный вагон - из тех коробок на колесах, в которых в царское время

возили пассажиров по "четвертому классу", то есть вповалку.

Вызванный с бронепоезда, испытывая приятный щекочущий холодок от

острых переживаний только что выигранного боя, я поднялся в вагончик,

узнав по тянущимся от станционного телеграфа проводам, что здесь штаб

нашей бригады.

Стало немножко грустно, что не увижу Теслера. Он был отозван

Москвой - кажется, в Латышскую дивизию.

Но вызвали меня сюда, в штаб, как оказалось, по распоряжению

Теслера.

Уезжая, комбриг заготовил наградной лист.

Бронепоезд "Гандзю" он представил к ордену Красного Знамени.

Вот выдержка из наградного листа:

"...Бронепоезд "Гандзя" не раз достигал колоссальных успехов,

благодаря храбрости его бойцов и командования и преданности делу

рабочих и крестьян. В августе 1919 г. значительная часть войск

жмеринского направления (около 10000 штыков) была разгромлена

Петлюрой. Бронепоезд "Гандзя" прикрывал это отступление, и благодаря

ему удалось избежать окончательного разгрома и было спасено около 16

составов (поездов по 40-45 вагонов). Под Винницей Петлюрой фланговым

ударом вся группа красных была разбита, несколько бронепоездов

захвачено в плен... Бронепоезд "Гандзя" был окружен, в результате

ожесточенных боев он прорвал неприятельское окружение, отбил у Петлюры

два наших бронепоезда и, увлекая за собою остальные части, разгромил,

в свою очередь, войска Петлюры..."

x x x

Перестук колес. Мерный, усыпляющий.

Где-то здесь станция Попельня. Поединок с Богушем, который мы

выиграли, но какой ценой! Все мы на "Гандзе" едва заживо не сгорели...

Интересно бы посмотреть, что теперь на обширной равнине. Тучные

пшеничные поля, с колосом тяжелым, как патрон дроби? Или темно-зеленые

плантации сахарной свеклы? Или, наконец, здесь, где гремело и рушилось

в бою железо, раскинулись колхозные сады? Воздвигнут завод?..

Интересно бы взглянуть, какова нынче Попельня.

Я приподнимаюсь на койке, но сквозь оконное стекло ничего не

видать. Оно мутно-белое, непрозрачное от падающего с потолка света.

Выключаю в купе ночник, однако стекло остается непрозрачным -

теперь уже от мрака ночи.