1870 и 1900 годом не удовлетворяли больше Элеонору Дуз/е. Ее душа

была предназначена для чего-то другого, для чего-то менее баналь¬

ного, matter of fact *, для чего-то более героического, для более благо¬

родного выражения жизни».

Она начинает поиски пьес, которые соответствовали бы ее духов¬

ным запросам, и для этого настойчиво обращается к тем, кто, как она

надеется, скорее всего, может помочь ей создать репертуар, более

значительный в художественном отношении. Однако на все ее робкие

просьбы об обещанных новых переводах шекспировских пьес Бойто

отвечает упорным молчанием. Перед тем как снова пуститься в стран¬

ствия, она писала Бойто, который жил в это время в доме Верди:

«...Вы живете в доме, где царят мир и покой, а я? Где нахожусь я?

Я должна уезжать... снова возвращаться... Доколе? И с мольбой про¬

тягивать руки в пустоту» **. В последние годы жизни опа снова

вернется к этим грустным раздумьям в письме к Джованни Папини:

«Если бы вы знали, какая это была для меня мука, эти бесконечные

и долгие поездки! На пароходе я чувствовала себя самой нищей из

эмигрантов. А когда я возвращалась, полная впечатлений и с полным

кошельком, тогда было еще горше!»

После краткого отдыха в Париже Дузе с 22 ноября по 1 декабря

1896 года гастролировала в Берлине. В письме, посланном из этого го¬

рода 26 ноября, она рассказывает Бойто о том, как, пытаясь следовать

его примеру, всю жизнь стремилась к внутренней гармонии, как во

имя совершенствования своего таланта, этого дара божьего, она,

жертвуя эфемерным счастьем в личной жизни, поднималась к истин¬

но свободной жизни, посвященной одному — служению искусству.

Со 2 по 31 декабря Дузе снова в Петербурге. Гастроли ее должны

были проходить в Малом театре. И уже за несколько недель до начала

ее гастролей нельзя было купить ни единого билета. К своему обыч¬

ному репертуару она добавила «Родину». Ей рукоплескали, ее вызы¬

вали бессчетное число раз, однако, как замечал один из рецензентов,

«успех был не того свойства, что прежде». Он утверждал, что «на этот

раз многие и не думали аплодировать, ибо забыли, что перед ними

актриса. Они так были захвачены горькой судьбой и страданиями

Магды, словно она была не героиней пьесы, а их знакомой, которая

открыла им свою душу. Какие уж тут аплодисменты! В антрактах

зрители молчаливо ходили по фойе, и если обменивались несколькими

словами, то о чем-нибудь постороннем, не относящемся к спек¬

таклю» .

28 декабря Дузе была удостоена величайшей чести участвовать в

спектакле «родина» в Александринском театре. Такой привилегии не

выпадало на долю ни одной иностранной артистке.

Из Петербурга она написала Бойто, между прочим упомянув о

том, что многие русские, главным образом женщины, спрашивают,

почему опа не привезла Шекспира. В связи с этим она перечитала

несколько сцен с Розалиндой («Как вам это понравится») и с Еленой

(«Конец — делу венец»). «Как прекрасно! Какая радость! Но там

есть интриги, которые надо уметь закрутить. Перечитайте Розалинду

и подскажите мне тон. Я ее вижу...» *. И в другом письме: «... Ты

читал Розалинду? Ну что? Какая любовь! Но мне кажется, ее очень

трудно будет поставить на сцене...» **. В своем следующем письме

из Петербурга она снова спрашивает у него совета, а из Москвы об¬

ращается с горячей просьбой к Панцакки 128, умоляя его перевести

для нее «дорогую «Анабеллу» Форда» 129. Ее охватило «безумное

желание» жить во времена Шекспира. А между тем у нее «перед

глазами мужчины (так называемые) во фраках и в белых галсту¬

ках...» «Таким образом Анабелла составит компанию Розалинде.

Я задыхаюсь, когда не работаю» ***. Но ни Бойто, ни Панцакки но

ответили ни слова. Совсем измучившись от напрасного ожидания,

смертельно устав от работы, она в конце концов, находясь в Москве,

слегла, что крайне разочаровало москвичей, и вынуждена была вер¬

нуться в Италию.