И не стрелы, мокасины, кони

В том краю привиделися мне, —

Годы вопиющих беззаконий

Заревами вспыхнули в огне.

Бубны били в тишине полночной,

Над костром взметался столб огня.

Чтоб надежды отыскать источник,

Старики глядели на меня.

Бейся, гнев, о берега Аляски,

Жгучий, заполняй индейский двор, —

Словно волны бурной Атабаски,

Как вершины Кордильерских гор!

Я о них прочел не у Майн-Рида

Я о них прочел не у Майн-Рида,

Не в слащавых Купера томах —

Нет! Я вековую их обиду

Собирал в долинах и горах!

Жили тут, охотились утрами.

Хлеб для них — леса и дикий зверь.

Как затравленные звери, сами

Гибнут меж скалистых гор теперь.

На своей земле — а уж не дома,

Их поля — да урожай чужой.

Под ярмом родная Оклахома,

Атабаска гневно бьет волной.

Шум косматых кедров все свирепей,

И к свободе рвутся издавна

Долларом закованные в цепи

Смелые индейцев племена.

ПЕСНЯ ЗВЕРОБОЯ

Я сам набью лириц и сам

Свезу их в Джеспер торгашам,

На пункт пушной свезу.

Ого-я-го, лети, лети,

Мой скакунок, лети!

А шкуры в Джеспере в ночи

Оценят парни-ловкачи,

Три доллара дадут.

Ого-я-го, лети, лети,

Мой скакунок, лети!

Муки куплю я, порох, нож, —

Без них никак не проживешь.

Ого-я-го, лети, лети,

Мой скакунок, лети!

А в этом Джеспере в ночи

Задаром взяли ловкачи

Товар отменный мой.

Индеец, помни: порох наш,

И карабин, и патронташ,

Ступай себе домой!

Ну, как поверить их словам?

Холодный ждет меня вигвам,

Ребят голодных рой:

К ним, пташкам бедненьким моим,

Лесами, степью поспешим,

Ого-я-го, лети, лети,

Мой скакунок, лети!..

И там, средь гор и средь зарниц,

Перед бедой не лягу ниц —

Друзей моих сочти!

Ого-я-го, лети, лети,

Мой скакунок, лети!

ТАНЕЦ

В вихре танца неслась индианка,

В алых бусах из ягод, легка,

В „резервейшен" * на узкой полянке,

Где нужда, и полынь, и тоска.

Две руки, как лучи, озаряли

В темносмуглом загаре лицо.

Две косы по плечам ниспадали,

В смоляное свиваясь кольцо.

Звон бубенчиков трепетно-дальний,

Дым костра, отлетавший на юг,

Взор твой синий, глубокий, печальный

Растревожили душу мою.

Вспомнил я Украины чудесной

Зори алые, шум тополей,

Хороводные девичьи песни,

Пляски родины милой моей,

Как на зорьке за лесом, за долом

Сто баянов гремят, точно гром,

И земля ходит в танце веселом,

С ними — в щедрости, в братстве своем.

А тебя окружают туристы,

Дамы смотрят с улыбкой кривой,

Для кого же твой танец искристый

Тут, в бесхлебье, в нужде вековой?!

И зачем твои очи искрятся,

Мечут звезды в горячей мольбе?

Чтобы мордам бычачьим смеяться

За два цента, что кинут тебе?!

Лучше б с юною свежею силой,

Сжав оружие в смуглой руке,

Здесь бы насмерть ты их поразила,

Чтоб им тут и лежать на песке!

Чтобы гневом гремело возмездье

Меж долин и обрывистых круч,

Чтобы тень твоя грозною местью

Словно молния шла возле туч!

.. .Звон бубенчиков трепетно-дальний,

Дым костра, отлетавший на юг,

Взор твой синий, глубокий, печальный

Растревожили душу мою.

* * *

Не мог я сендвичи глотать

В краю, где лжива благодать,

Где хлеб Детройта и Нью-Йорка

Казался мне отравой горькой, —

Там, на обочинах путей,

Голодных видел я детей.

С банкиром не пил я вино,

Что в погребах стоит давно,—

Рабочий там рукою голой

Тянулся не за кока-колой,

Просил он, горбясь от беды,

Хоть миску жиденькой бурды.

Не поразил меня Бродвей

Крикливой яркостью огней,

Рекламами на небоскребах, —