Мне тогда раскрылись за горою

Юности далекие пути,

И тогда нас в поле стало трое

В дружбе братской песню ту вести.

И она тем неграм пала в душу,

Разбивала рабство и обман.

Выходила на берег Катюша

За Великий, Тихий океан .

Я плавал чужими морями,

Я плавал чужими морями,

Много бурь перенес.

Мама моя, о мама,

Сколько я видел слез!

Я шел от порога к порогу

Узнать о людских делах.

Летели чужие дороги

В американских краях.

Пробившись сквозь снежные дали,

Руки я грел у огня.

Негры в черной печали

Братом назвали меня.

Там, где могучие реки

Кипят в ниагарском огне,

Стали индейцы навеки

Друзьями верными мне.

В кривде, в нужде, в печали

Жили десятки лет, —

Прежде, чем услыхали

Правду твою — вавет.

Люди несли упрямо

Светлую правду вперед.

Мама моя, о мама,

Правда средь них живет!

Дороги ее просторны, —

Выросшая в Кремле,

Она раскидала зерна

По необъятной земле.

ХЕРСТ

В черном авто, на поживу жадный,

Желчью пропитанный, вечно злой,

Мчится он ночью во тьме непроглядной,

Восьмидесятилетний волк седой.

Дюжий мотор одолела усталость —

Он даже хрипит: броня тяжела,

Словно хозяина лютая старость

Ржавчиной рыжей его проняла.

Может быть, это унылое дело

Мотору уже надоело давно —

Возить ночами хозяйское тело,

Которое желчи и злобы полно.

Едет большою дорогою мглистой

За небоскребов ущербный ряд...

Где же сообщники? Где нацисты?

Что же вамолк их кровавый парад?

Где-то под Волгою и под Одессою

Их черепа в траве, без могил.

Он их вспоил своей желтой прессою,

Он же и золотом их вскормил.

Он провожал их под римскими нишами,

Благословлял итти на разбой,

Он их своими кутал афишами,

Словно гадюк одевал чешуей.

И, захлебнувшись острою злобою,

Со лба стирая старческий пот,

Вновь он за старое взяться пробует,

Вновь клевеща на советский народ.

Вновь сочиняют лжецы информацию,

Крик поднимают наемные рты.

Словно грохочут в цехах ротации,

Льют на бумагу моря клеветы.

Так он сейчас продолжает усердствовать.

Идет разговор у газетных витрин:

« Опять фальшивка?" — „Понятно — Херстова!"

„Подлость опять?- — »Так он не один!"

Он коммунизм клянет до истерики,

И вторит ему наемников полк...

Так доживает в трущобах Америки

Прихвостень Гитлера — бешеный волк.

СТАТУЯ СВОБОДЫ

В берег мерно бьют Гудзона воды,

И шумит в рекламах Уолл-стрит,

Старенькая статуя Свободы

Равнодушно так вокруг глядит,

Вперя взор в предместий темных дали,

Но в глазах — ни боли, ни тоски.. .

Ведь не зря ее к рукам прибрали

Алчные банкиры-пауки.

Обещали ей свои проценты,

Дали факел : — Всё предай огню ! —

За ничтожные купили центы,

Словно проститутку с авеню.

И она не видит, как заводы

Всколыхнулись силой боевой,

Что у них на знамени Свободы

Не ее лучи — лучи другой;

Той, живой, что Лениным согрета,

Сталиным в борьбе закалена,

Центром мира, средоточьем света

Нерушимая стоит она.

А старуха статуя с банкиром

(С давних пор они обручены)

Вновь заносят яростно над миром

Факел третьей мировой войны.

НЕГРИТЯНКА

Прощались с рабочими, как с друзьями,

Мать-негритянка двумя руками

Поднесла нам букетик, умытый росою.

Красные, синие, так сверкали

Цветы весенней свежей красою,

Словно их в мире надежд собрали.

Старухе ответил я словом коротким

И поклонился с сыновней улыбкой.

Потом самолет зашумел с высотки,

И нас закачали ветры, как в зыбке.