Вдали в земле сырой зарыт.

.. .А тут же рядом в чистом поле

Детройтский труженик лежит.

Они, трудом своим братаясь,

Через моря, издалека,

К берлоге зверя пробиваясь,

Шли с двух сторон материка.

Хоть были двух солдат дороги

Не одинаково круты,

Хоть первый восемь ран жестоких

Пронес до этой вот черты,

От стен горящих Сталинграда

Четыре года шел — война. ..

Второй же лишь держал засаду,

Хоть в том и не его вина, —

Но видел я сердец братанье,

Порыв, что родился не вдруг,

Когда детройтец крикнул: — Ваня!

И наш боец ответил: — Друг!

И протянул навстречу руки,

А тот в ответ — и обнялись.

Через года, страданья, муки

Их руки честные сплелись.

Внезапно — я забыть не в силах

Тот миг — средь ясной тишины

Их вражья пуля подкосила

Последним выстрелом войны.

Но в вечной памяти народов,

Сплетя объятья — с братом брат,

Как стражи мира и свободы,

Они и мертвые стоят.

Погожий день смыкает ветви

В краю, где прежде шли бои...

А у бойца остались дети,

А у детройтца есть свои...

Не танков гром через тумапы,

Не атомный смертельный груз —

Пускай несут за океаны

Они сердец живой союз.

Добро и братство, свет и волю...

Пусть будет мир несокрушим!

. . .Уснул боец в далеком поле,

И друг детройтский рядом с ним.

В Тимменси, где бури силу копят,

Где гуляет ветер ледяной,

В Тимменси, где золотые копи, —

Встретил я шахтеров под землей.

Жилка вьется смертоносной нитью,

То исчезнет, то блеснет опять.

Чтоб не потерять ее в кварците,

Рудокопы жизнь должны терять.

Давит их и камнем и водою,

Глушит их взрывчаткой тесный штрек.

Труд их, породнившийся с бедою,

Видно, не забуду я вовек.

Ночи их бессонные без счета

Предо мною — память только тронь.

Золото в ночи с рабочим потом

Вместе в переплавку шло, в огонь.

Слепла ночь в огнях над гулкой бездной,

Черной эстакадой отгремев.

Золото рождало торг бесчестный,

А из пота выковался гнев.

.золото переплавлялось в муки

В том краю бесправья и тоски.

Но оружье гнева брали в р^ки

Тимменсийских копей горняки.

КРАСНАЯ МОЛНИЯ

Старики высокие, безмолвные,

Кругом шли — так, что дрожал вигвам,

Танец назывался „красномолнией",—

Только б загреметь еще громам!

Вот и гром ударил — бубны грянули,

И ножи заискрились во мгле,

Точно молньи в напряженьи прянули,

Потекли пожаром по земле.

Может, им в банкирской той империи

Вспомнилась давнишняя беда,

Как горели и трещали прерии,

Как рыдали матери тогда?

Вспомнилось, быть может, — за долинами,

Как далекий и проклятый сон,

Что они стоят пред карабинами

И пред сталью марки Смит-Вессон!

И покрыта пеплом вся околица,

Тяжко бьют мортиры сквозь пургу,

И судьба их горьким горем колется,

Кровь на белом искрится снегу.

Ну, а коль иначе : за туманами —

В их воображеньи — та страна,

Где, горя знаменами багряными,

Площадь, как цветами, убрана? . .

И земля навеки овесеннена,

И сияет солнце горячо.

Черные и белые там к Ленину

С желтыми идут — к плечу плечо.

И они — свободой, счастьем полные,

Сталинские гости — тоже там...

Танец назывался красномолнией, —

Только б загреметь еще громам!

Мне пришлось в индейском быть вигваме

Мне пришлось в индейском быть вигваме

В Кордильерах, в северном краю.

Звезды спали в темносиней раме,

Вечер вел мелодию свою.

Били парни в бубны неуёмно,

Над костром взметались языки,

И плели — бесправны и бездомны —

Нить воспоминаний старики:

Что для старых нету, мол, работы,

Отняты последние права.

И земля — полита кровью, потом —

Возле них стояла, как вдова.