без записок. Ничего не вышло. И сами не

сдают, и кто может сдать — не знают. При-

ближался вечер. Вернулся на вокзал, прошел

в буфет первого класса, спросил чаю. Кло-

нило ко сну, болела голова. В книжном киоске

купил разных газет, кое-как просидел до

утра. Утром вышел наружу, ледяной водой из

крана освежил лицо и голову. В буфете на-

пился чаю. Опять пошел в город. Теперь ре-

шил заходить под-ряд в каждый дом и в

каждом доме спрашивать о комнате. Все без-

результатно, везде отказ. Остановил на улице

человека с лицом, показавшимся Мурыгину

симпатичным.

Не знаете ли, где можно найти комнату?

— Нет, не знаю.

Вот скандал. Город незнакомый, при-

ютиться не у кого, целую неделю на вокзале

сижу.

— Да, здесь трудно найти комнату. Все

переполнено беженцами. Беженцев больше,

чем коренных жителей. А вы откуда?

— Из Перми. Я тоже беженец.

— Беженец?

— Да. Я учитель.

— Коллега, значит. Я тоже учитель. Куда

бы это вас направить? Постойте, я дам вам

записку к одному своему приятелю-коопе-

ратору. Если у него нет угла, так он вас

тоже куда-нибудь направит.

— Спасибо вам, коллега, спасибо!

Ну, что там, дело невеликое записку

написать.

Вынул записную книжку, написал записку,

вырвал листок.

— Ну, вот вам. Он хороший парень, если

что можно сделать, сделает. Только ступайте

к нему после обеда, на службе к нему не

доберетесь.

У Ивана Александровича Ломова широкое

круглое лицо, большой высокий лоб, широкий

слегка приплюснутый нос. Застенчивая мяг-

кая улыбка на лице. Говорит мягким за-

душевным голосом.

Прочитал записку, задумался.

— Что же с вами делать? У меня негде,

видите, в трех коробочках маленьких ютимся,

нас двое, — пара ребят. К кому бы вас на-

править?

— Иван Александрович, вы бы приютили

меня хоть на день, на два. Может быть, за

это время что-нибудь удастся найти. Поймите,

неделю прожить на вокзале, без сна!

— Я понимаю, товарищ.

Привычным жестом взлохматил длинные

волнистые волосы на голове.

— Знаете что, перебирайтесь, действи-

тельно, пока ко мне, в кабинете переночуете,

а там видно будет.

Мурыгин крепко пожал руку Ломову.

— Спасибо вам, спасибо!

Два дня под-ряд Мурыгин добросовестно

потратил на поиски комнаты.

— Ну, что ж, Иван Александрович, гоните

меня на улицу. Ничего не нашел. Хоть бы

угол какой - нибудь, конуру бы какую. Везде

битком.

Ломов махнул рукой.

— Оставайтесь у меня. Как-нибудь уст-

роимся в двух комнатах, детишек перета-

щим к себе в спальню, а кабинет в столо-

вой устрою.

Мурыгин был очень обрадован. Помимо

того, что у него было жилье, ему нравился

Ломов. Захотелось подойти к Ивану Але-

ксандровичу ближе, поговорить с ним, опре-

делить его политические взгляды и сим-

патии. Как-то показал Ломову советские

деньги.

— Видали, Иван Александрович?

— Что это? А, советские рубли. Нет, не

видал. Где достали?

— У солдата купил. С фронта солдат,

должно быть, у пленного или убитого взял.

— Да, должно быть.

— Говорят, в плен теперь не берут?

— Да, говорят.

Ломов болезненно сморщился.

— Удивительная жестокость эта война.

Утеряно все человеческое. Люди истребляют

друг друга, как дикие звери.

— Это вполне понятно, Иван Александро-

вич. В гражданской войне нет общего языка

между воюющими, оттого она и более жестока,

чем война между государствами.

— Я понимаю. Но все ж таки то, что

творится, так ужасно, что становится жутко

за человека.

Мурыгин перевел разговор на атаман-

щи ну.

Ломов старался говорить спокойно, но по

тому, как в гневной вспышке ломался голос,

как сдвигались брови и как в болезненной

улыбке кривилось лицо, Мурыгин знал, что