– Фу.

С ней невозможно было спорить. Вся мирская суета для Риты носила досаждающий и неизбежный характер. Она ее не любила, не обращала на нее внимания, и наверное, не будь рядом нас, девушка подохла бы от голода. Зато в обнимку с очередной картиной.

В конце марта Антон быстро упаковал свои нехитрые пожитки и съехал, холодно с нами попрощавшись. Тем самым парень дал понять, чтобы мы - читай я - не лезли в его дела и ни о чем не спрашивали. Конечно, меня интересовало, что именно он сделал и как, но не пытать же его. Рита на прощанье парня обняла, мы посидели "на дорожку", и эту целую бесконечную минуту я страдальчески вздыхала, а потом Тоха ушел, только его и видели.

– Очень жаль, что с таким хорошим человеком случилось так много плохого, - расстроенно сказала Рита поздно вечером, когда мы остались одни. Девушка переехала на бывшую Тохину кровать, и сейчас, скрестив ноги в лодыжках и устроив на коленях плотный лист бумаги, что-то рисовала, изредка поглядывая в мою сторону. Я же, сидя в точно такой же позе, только полубоком к ней, натачивала нож, чем занималась каждый вечер перед сном.
– Правда, Саш?

– Правда, - рассеянно согласилась, не вслушиваясь в мягкий рокот ее слов.
– А что с ним случилось?

– Он не рассказывал?

– Нет.

Рита набрала полную грудь воздуха, ее большие глаза лихорадочно заблестели, что являлось негласным предвестником мыльной оперы в не очень кратком пересказе.

– В двух словах, - я осадила ее восторг.

Девушка выдохнула и снова склонилась над листом бумаги.

– Если в двух, то его жена ушла к его родному старшему брату, а их мать встала на сторону последнего, потому что всегда любила Антона меньше.

– Знаешь, Рита, - глубокомысленным тоном поведала я открывшийся мне факт, - если о таких "плохих" вещах рассказывать вот так, то они выглядят как краткое содержание к какой-нибудь мыльной опере и не вызывают должного трагизма или сочувствия. Хм, надо запомнить.

– Что запомнить?
– наивно хлопнула глазами девушка.

– Забей. Рисуй вон свои каракули и не отвлекай меня.

– А что у тебя за татуировки на спине?
– Рита решила полюбопытствовать и хоть как-то заполнить тишину.
– Волк и ящерка.

– Змея, - хмуро поправила ее.

– Хорошо, змея. Откуда они?

– Откуда татуировки берутся?

– Что ты рычишь? Я просто спросила.

– А я просто ответила, - назойливая трескотня соседки меня отвлекла, сбила с нужных мыслей, поэтому, при очередном вращении ножа, я слегка процарапала палец. Его тут же защипало, и я поспешила зализать ранку.
– Вот бл*дь, предупреждала тебя, не лезь под руку! Что ты лезла?!

Наверное, раскричалась я действительно громко, потому что за дверью послышались тяжелые шаги, а затем Лёня, по всей видимости, громко забарабанила в дверь.

– Вы че орете, бл*? Дайте поспать людям. Сами ни хрена не делают, а они...

Ее ворчание постепенно становилось все тише, а потом и вовсе затихло, стоило ей вернуться в свою комнату. Я перевела дух и отложила нож в сторону, по-прежнему посасывая палец. Царапина оказалась достаточно глубокой.

– Будь любезна оставить свои расспросы. Меня они раздражают. Я же не интересуюсь, как ты живешь и почему приехала сюда. Вот и ты ко мне в душу не лезь. Ненавижу такое.

– А что мне скрывать?
– она равнодушно пожала плечами и почесала нос, оставив на нем черное пятно.
– У меня есть мама и отчим. Оба пьют, примерно как Леонида. У меня есть мольберт и мои рисунки. И всю жизнь меня называют странной и сумасшедшей.

– С последним я согласна. Одного понять не могу. Нахрена было переезжать из одного - заметь, своего!
– свинарника в другой? Чем здесь лучше?

– Тем, что здесь меня никто не бьет.

После ее слов я только уверилась в том факте, что она психически нездорова. Рита не буйная, конечно, наоборот, всегда блаженная, с улыбкой и добрым взглядом. По крайней мере, теперь ее поведению находилось рациональное и понятное для меня объяснение. Если с детства колошматить ребенка в четыре руки, вряд ли он вырастит гением. Не знаю, чего хотела добиться девушка своим рассказом, но я ее ни капли не жалела. Я вообще никого не жалела и не собиралась этого делать.

Весна была в самом разгаре. До ее наступления я роптала и ругалась на зиму. Вообще зиму любят только поэты, мечтатели и богачи. Человек, оказавшийся на улице в пик морозов и холодов, будет неспособен смотреть на белый покров без злости и досады. Во всяком случае, у меня не получалось. И весну я ждала с нетерпением, предвкушая, как наконец-то буду засыпать и просыпаться в относительном тепле и прекращу мерзнуть. Прекратила.

Но после малейшего потепления дырявая крыша жутко потекла, а так как квартира находилась на пятом этаже, да вдобавок ко всему наша комната была внешней, то мы буквально плавали. Бетонные стены отсырели, в комнате устоялся тяжелый и терпкий запах, все промокало, а однажды натекло так, что мы оказались затоплены по самую щиколотку. От Ритки толку никакого - она свои картины только спасала. Мне же оставались мирские блага.

У меня ничего не получалось. В этом треклятом провонявшем доме я чувствовала себя как муравей, пытающийся выбраться из трехлитровой стеклянной банки. Я работала, я пахала как лошадь, почти забыв, что такое отдых и сон. В шашлычной я стала проводить времени больше, чем даже сам Рафик, притом, что мне не удавалось ни минуты посидеть. При всем при этом я не сдвигалась с мертвой точки, иногда казалось, что я только скатываюсь еще ниже. От таких мыслей во мне просыпался страх, и приходилось в очередной раз стискивать зубы и идти вперед, топчась при этом на одном месте. Я скатывалась по гладкому стеклу как букашка. Не за кого и не за что было зацепиться, оставалось только дно.