жет иметь такое влияние на нацию; и если бы французская

нация сама не была захвачена разложением, то сугубая без

дарность императора не помешала бы победе.

Нужно помнить, что монархи — каковы бы они ни были —

всегда лишь отражение нации и что они трех дней не усидели

бы на тронах, если бы не соответствовали ее духовному складу.

Суббота, 10 сентября.

Катюль Мендес в форме волонтера подошел ко мне поздо

роваться у Петерса. У него лицо Христа, страдающего от бо

лей при мочеиспускании.

Рядом со мной обедает молодой человек, с которым я позна

комился в водолечебнице. Он окликает проходящего мимо зна-

25

комого: «Сколько у вас еще осталось ружей?» — «Да около

трехсот тридцати тысяч, боюсь только, как бы правительство

не отобрало их у меня».

И сосед по столу рассказывает мне, что обладатель ружей

своего рода гений, прозорливец, заработавший шесть миллио

нов на разных махинациях, какие никому другому и в голову

бы не пришли; что он купил по семи франков за штуку шесть

сот тысяч бракованных ружей, а теперь перепродает их по сто

франков за каждое в Конго, королю Дагомеи *. К тому же он за

рабатывает еще на слоновой кости и золотом песке, которыми

с ним расплачиваются. У него целый ряд необычайных дел

столь же грандиозных масштабов: то он отправляет в Китай

сто тысяч комплектов оборудования для ватерклозетов; то ску

пает весь материал, оставшийся после сноса домов в Версале.

Воскресенье, 11 сентября.

На всем бульваре Сюше, вдоль всей дороги, проходящей

внутри укреплений, кипит работа, развертывается грандиозная

Национальная оборона. Вдоль всей дороги вяжут фашины,

готовят туры, мешки с землей, роют в траншеях поро

ховые погреба и погреба для хранения керосина. А на улице,

перед бывшими казармами сборщиков соляной подати, с глу

хим стуком скатываются с подвод снаряды. Вверху, на укреп

лениях, учатся стрелять из пушек штафирки; внизу — сол

даты Национальной гвардии упражняются в стрельбе из ружей

старых образцов. Молча проходят отряды рабочих; синие, чер

ные и белые рубахи мобилей; а по железной дороге, словно по

окаймленному зеленью каналу, молнией проносятся поезда —

виден только верх, империал, красный от панталон, погонов,

эполет и кепи этого воинства, созданного впопыхах из горо

жан. И всюду женщины в маленьких открытых колясках, жад

но стремящиеся удовлетворить свое ненасытное любопытство.

Марсово поле — все та же лагерная стоянка; крепкий сол

датский юмор вывел там углем на сером полотне палаток:

Требуются девушки для разных услуг. Лошади бесконечными

вереницами спускаются на водопой к Сене и выстраиваются

на набережной, где, отгороженные толстым канатом, стоят ар

тиллерийские обозы и понтонные парки.

Елисейские поля уже не поливают; теперь там вихрится

пыль, сквозь которую видны вооруженные люди, да блеснет

иной раз в конце аллеи, на фоне лилового неба и белого обели

ска, каска промчавшегося гонца.

26

На площади Согласия, вокруг пьедестала статуи Страсбурга

чернеет толпа. Рабочие в блузах взобрались на белые

камни постамента, образовав живую лестницу, поднялись выше

могучего кулака статуи, молодцевато упирающейся рукою в

бок, и украшают эту аллегорию героического города букетами

цветов, зеленью, флагами, всевозможной мишурой республи

канской расцветки; а внизу, у подножья монумента, перед

дверью, увешанной венками из бессмертников с наколоты

ми на них кокардами, склонился кто-то в черной шляпе —

и я угадываю в нем одного из тех, кто подписался под проте

стом *.

По улице Риволи проезжают большие повозки; из-под зе

леной саржи торчат кверху ноги воловьих туш.

Главная аллея в Тюильри устлана соломой. На подстилке

этой огромной конюшни, словно позируя для одного из этюдов

Жерико, движутся, играя красками в потоках дневного света,