тысячи лошадиных крупов — белых, рыжих, серых в яблоках.

За ними выстроились в строгом порядке зарядные ящики с за

пасными колесами; а дальше, пока видит глаз, в игре свето

тени — опять лошадиные крупы, дым походных кузниц, горы

сена и соломы. Какое грандиозное, волнующее зрелище эта

картина войны, развернувшаяся перед вами в увеселительном

саду, среди померанцевых деревьев, цветников, мраморных ста

туй, на пьедесталах которых висят сейчас палаши и плащи

ординарцев!

Что за беспечность нынче вечером, что за беззаботное от

ношение к завтрашнему дню, когда город, быть может, будет

предан огню и мечу! Все то же веселье, та же пустая болтовня,

тот же игривый, насмешливый тон разговоров в ресторанах и

кофейнях. Женщины и мужчины остались такими же легко

мысленными, какими были до вторжения неприятеля, и только

иные ворчливые дамы пеняют на своих мужей за слишком

усердное чтение газет.

Ночью я снова прохожу вдоль Тюильри и застаю там ту же

картину, что и днем, но облитую теперь серебристо-молочным

светом месяца, поднявшегося в небе над дальним концом

улицы Риволи. Рога его скрыты за высокой дымовою трубой

павильона Флоры. При электрическом сиянии луны, в котором

зеленая листва приобретает холодный синеватый оттенок,

среди деревьев, мифологически причудливых в этом молчании

уснувшего парка, нарушаемого лишь протяжным напевом ка

кого-то бодрствующего артиллериста, — неподвижно белеющие

лошадиные крупы вызывают странную фантазию, будто это

27

каменные кони, мраморный табун, извлеченный из некоего

Парфенона, открытого в древнем священном лесу.

Вторник, 13 сентября.

Нынче день большого смотра — генерального смотра насе

ления, ставшего под ружье *.

Солдаты, насадив на штыки своих ружей круглые хлебы,

влезают в вагоны окружной железной дороги. На всех париж

ских улицах, на новых бульварах Шоссе-д'Антен под сплош

ным потоком людей не видно плит тротуара. Солдаты мобиль

ной гвардии в белых рубахах; первый их ряд сидит, свесив

ноги в уличную канавку; второй — прислонясь спиной к сте

нам домов или же растянувшись подле них на земле. Между

двумя рядами национальных гвардейцев, в противоположных

направлениях движутся штыки: солдаты Национальной гвар

дии идут к Бастилии, мобили идут к церкви Мадлен — два не

прерывных потока, вспыхивающих стальными молниями под

лучами солнца.

Национальные гвардейцы в сюртуках, куртках, коротких

полотняных рубашках — кто в чем — идут с песнями, но в

этих песнях ничего уже не осталось от той вольной шутки, от

того озорства, которые слышались в них последние дни; в этих

песнях звучит сегодня Самопожертвование, выражается энту

зиазм героических сердец.

Вдруг слышится, барабанная дробь, и тотчас же воцаряется

взволнованная тишина; встречаясь взглядами, люди словно

клянутся друг другу умереть за родину; потом этот молчали

вый и сдержанный энтузиазм взрывается оглушительными ра

достными кликами, как будто вырвавшимися из самой глубины

души: «Да здравствует Франция! Да здравствует Республика!

Да здравствует Трошю!» Это быстрым галопом проскакал ге

нерал со своей свитой.

Начинает двигаться Национальная гвардия, с ружьями,

украшенными розами, георгинами, красными лентами, — дви

гаться бесконечными рядами под негромкое, словно приглу

шенное пение «Марсельезы», и волны звуков несутся вслед

медленно проходящим полкам, замирают вдали, как мужест

венная, сдержанная молитва.

Когда видишь, как рядом с сюртуками движутся в строю

рабочие блузы, а рядом с безбородыми юнцами — седовласые

старики, когда видишь, как маршируют отцы, держа за руку

проскользнувших к ним малюток-дочерей, когда видишь, как,

28

объединившись, простой народ и буржуа стали вдруг солда

тами, готовыми плечом к плечу идти на смерть, — то спраши