Четверг, 18 февраля.

Я никогда не бывал на заседаниях Академии, и мне любо

пытно увидеть собственными глазами, услышать собственными

ушами всю эту китайскую церемонию. Принцесса любезно снаб

дила меня билетом, и сегодня утром, после завтрака, все мы —

принцесса, госпожа де Гальбуа, Бенедетти, генерал Шошар и

я — отправились в Институт *.

13*

195

Эти праздники ума организованы достаточно плохо; и не

смотря на изрядный холод, приходится долго стоять в оче

реди между рядами полицейских и пехтуры, удивленных этой

толкотней, среди красивых дам, которые прикатили в экипа

жах, и мужчин с орденскими ленточками.

Наконец мы у дверей. Появляется распорядитель... Нет, это

прославленный Пенгар, парижская знаменитость, — известно

стью он всецело обязан своей грубости; щеки как студень, весь

в черном, зубы изогнуты наподобие бивней; он тихо рычит, как

разъяренный бульдог. Пенгар впускает нас в вестибюль, укра

шенный статуями великих людей — в своем мраморном бес

смертии они выглядят очень скучными. На миг он исчезает,

потом появляется опять и грубо выговаривает принцессе, — он

притворяется, будто не узнал ее, — за то, что она преступила

какую-то черту на полу.

Наконец мы поднимаемся по узкой винтовой лестнице, по

хожей на лестницу Вандомской колонны, и г-же Гальбуа едва

не делается дурно. И вот мы оказываемся в каком-то зако

улке — это нечто вроде ложи; коснувшись ее стен, мы выпач

кались в белом, словно мельники; отсюда, как из окна, ви

ден зал, и когда смотришь вниз, возникает легкое головокру

жение.

Роспись купола, серая, как литература, которую под ним

поощряют, способна привести в отчаяние. На зеленовато-сером

фоне полутраурной серой краской выписаны музы, орлы, лав

ровые гирлянды, — последним художнику почти удалось при

дать некоторую выпуклость. Все лепные украшения свода со

ставляют несколько гипсовых портретов римских императриц

на медальонах — всяких там Мессалин, и под одной из них, уж

не знаю почему, написано: «Посвящается Добродетели». Хму

рый свет, отражаемый всей этой хмурой живописью, сурово и

холодно освещает головы сидящих внизу.

Зал совсем невелик, а парижский свет так жаждет этого

зрелища, что не увидишь ни пяди потертой обивки кресел пар

тера, ни дюйма деревянных скамей амфитеатра — до того

жмутся и теснятся на них сановные, чиновные, ученые, денеж

ные и доблестные зады. А сквозь дверную щель нашей ложи

я вижу в коридоре изысканно элегантную женщину, которая

сидит на ступеньке лестницы, — здесь она прослушает обе речи.

Входя, мы встретили маршала Канробера, а первый чело

век, которого мы замечаем в зале, — это г-жа де Лавалет, и куда

ни глянь — повсюду мужчины и женщины из высшего света.

Тем не менее в туалетах женщин, присутствующих на этом тор-

196

жестве, есть какая-то сдержанность, господствующий цвет

платьев — мрачный цвет синего чулка, но то тут, то там вдруг

сверкнет отороченное мехом фиолетовое бархатное манто бли

стательной госпожи д'Оссонвиль или резнет глаз экстравагант

ная шляпка какой-нибудь актрисы.

Люди, близкие к Академии, — несколько мужчин и жены

академиков, — помещаются на круглой площадке, напоминаю

щей арену маленького цирка и отделенной от остального зала

балюстрадой. Справа и слева на двух больших многоярусных

трибунах, рядами, чинно восседают члены Академии, облачен

ные в черное.

Солнце, решившее выглянуть, — оно тоже за Дюма, — осве

щает лица, воздетые гор е с той умильной гримасой, которая

у церковных статуй обычно выражает небесное блаженство.

Чувствуется, что мужчин обуревает восхищение, им не тер

пится выплеснуть его наружу, а в улыбках женщин есть что-то

скользкое.

Раздается голос Александра Дюма. Тотчас же наступает

набожная сосредоточенность, потом слышатся одобрительные

смешки, ласковые аплодисменты, блаженные возгласы: «Ах!»