Воскресенье, 19 июля.

На днях я прочел здесь в газете, что мой старый друг Луи

Пасси назначен государственным секретарем по финансам.

В другой раз я прочел, что предложение Казимира Перье от

клонено *. Какая подлая штука нынешний парламентаризм,

на какие гнусные сделки с совестью он толкает! Чтобы при

наших бедствиях, при нашей безалаберности государство было

отдано в руки человечка, пользующегося поддержкой опреде

ленной группы, человечка, который обращается с правитель

ством, как вор, заставляющий какого-нибудь беднягу подписы

вать вексель под угрозой пистолета! И за такие поступки в этой

стране его не клеймят, не возмущаются им. Это принимается за

добросовестный парламентаризм. Что касается меня, то я не

знаю шантажа более наглого и более бесчестного захвата чу

жого места. О, какие подлые и низкие твари эти подпольные

интриганы, прорывающие, как кроты, путь к карьере в кулуа

рах палаты и в мутном сумраке всяких комиссий!

Луи Пасси — как раз один из этих типов, католицизм со

единяется у него с левоцентристским либерализмом — замеча

тельное сочетание для того, чтобы позволить медиократу до

стичь самого высокого положения! * В конце концов, мы — мой

брат и я — считали его честолюбцем с юных лет. Мы предска

зывали, что он достигнет всего, к чему ведет интрига, и не до

стигнет ничего, к чему ведет талант.

Это не только позор и поношение парламентарного режима,

это развал всего государственного аппарата, ибо вмешательство

депутатов терпит фиаско в его сложных разветвлениях, натал

киваясь на чиновников, преуспевших на административной

службе, что лишает депутатов заслуженного престижа, величия.

Людей выдающихся преследуют и изгоняют. Точно так же

Эдуард рассказывал мне, что в нынешнее время дипломатиче-

188

ская деятельность совершенно загублена целой стаей вельмож

и демократов: на другой день после всякого значительного

голосования в палате они сразу набрасываются на видные, вы

годные, хорошие посольские места.

Отейль, воскресенье, 13 сентября.

Я слоняюсь среди своих книг, не раскрывая их, брожу среди

своих картин и цветов, не удостаивая их взглядом. В моей

душе словно порвались все узы, привязывавшие меня прежде

к этим вещам. Да и дом мой уже, кажется, перестал для меня

быть тем, чем был еще полгода назад. Я не радуюсь своему пре

быванию в нем. Не пойму, отчего на меня раньше времени на

шло безразличие умирающего. Прежде какое-нибудь желание,

стремление, надежда в один прекрасный день рывком выводили

меня из этого душевного состояния. А сегодня я чувствую, что

на свете нет более ничего, что могло бы заставить меня желать,

стремиться, надеяться, мечтать. Я дошел до такой степени от

решенности от активной жизни, при которой в прошлом веко

человек моего типа заживо хоронил себя в монастыре — мона

стыре бенедиктинцев. Но режим свободы разрушил эти убежи

ща для людей, уязвленных жизнью.

Понедельник, 14 сентября.

Национальная выставка изделий наших мануфактур.

Искусство выделки ковров — можно заявить это к удивле

нию изрядного числа людей, — искусство выделки ковров при

шло в упадок. Теперешние ковры — это лишь старательное под

ражание живописи, плохое и тусклое; они не намного лучше

подделок — холстов, расписанных под старинные ковры. В вы

ставленных здесь современных коврах ничего не осталось от

того особого искусства, искусства условного, которое создавало

картины из шелка и шерсти, подобно тому как в Саксонии

на фарфоре изображались букеты цветов, — то есть по зако

нам и правилам, не имеющим отношения к живописанию

реальности.

Вторник, 15 сентября.

Уезжаю в Бар-на-Сене.

В томительно долгие часы путешествия я размышляю о том,

что вот уже сорок лет, как я каждую осень отправляюсь на

месяц в это родовое имение. Вспоминаю свою первую поездку.

Мне было двенадцать лет, когда мой родственник — отец ныне