189

живущего там моего кузена,— сойдя со мной с дилижанса в

Труа, купил мне белую блузу, чтобы я мог в ней бегать по по

лям. Сколько происшествий случилось за этот месяц! Для на

чала, я свалился в Сену и чуть не утонул; через несколько дней

в руках у меня взорвалась пороховница, к счастью, картон

ная, — и сотни других сумасбродств. И как ни странно, весь

этот пыл, все это возбуждение, вся эта непоседливость, вся эта

страстная живость испарились из меня, когда я вновь приехал

туда на будущий год. Я стал юнцом — серьезным, очень мало

подвижным, почти что грустным; и так как мне стелили на

ночь постель в библиотеке, то все ночи напролет я детски довер

чивыми глазами поглощал пошлые сочинения, а днем преда

вался грезам. <...>

Пятница, 20 ноября.

Под порывами холодного ветра, который задувал сегодня

утром, когда я шел в гору, через Сен-Клу в Версаль, в состоя

нии возбуждения от быстрой ходьбы, в голове у меня начали

вырисовываться контуры моего романа. Я решил придать смут

ность и отдаленность воспоминаний всем сценам в публичном

доме и в Суде присяжных, которые прежде намеревался живо

писать с жестокой реальностью, и три части моего романа

сгустились в единое целое. < . . . >

Понедельник, 30 ноября.

Какое счастье — вернуться к себе домой, в пригород, замк

нуться среди блестящих корешков своих книг, в сиянии брон

зовых статуэток, в отблесках фарфора, отсветах ковров и пор

тьер! Какое счастье — при веселых вспышках пламени в ка

мине, при мягком свете старинной лампы править корректуру,

перебирая старинные книги, открывая папки, перелистывая

гравюры! И все это — в глубокой тишине, под стоны осеннего

ветра.

Это счастье не выразить словами, и я нисколько не жалею,

что отказался сопровождать принцессу во Французский театр,

где дают «Полусвет» *.

Вторник, 1 декабря.

Наши традиционные обеды у Маньи становятся убийст

венно скучными. Разношерстную публику, которая там присут

ствует, ничто не связывает, как людей, которые сошли с дили

жанса, чтобы пообедать за табльдотом. Ни у кого нет инте

реса к тому, что делает, замышляет, желает другой. <...>

190

Вторник, 8 декабря.

В настоящее время мне очень занятно наблюдать, как пре

вращается в книгу моя грязная, небрежная рукопись, я испыты

ваю удовольствие, видя, как творение интеллекта постепенно

обретает красивую и опрятную плоть *.

Вначале я вынимаю из пакета еще не просохшие гранки,

которые, вздуваясь и коробясь, загромождают весь мой стол:

это большие куски бумаги, испещренные грубым наборным тек

стом и еще совсем не похожие на книгу. За ними следует пер

вая корректура, где моя мысль уже заключена в рамки стра

ницы; но текст здесь еще пляшет, он весь в пятнах и полон

грубых и дурацких опечаток. Наконец, идут вторая и третья

корректуры, где мало-помалу в результате духовной и матери

альной чистки выявляется та книга, что будет моей книгой.

ГОД 1 8 7 5

Пятница, 22 января.

Цена вещей — это поистине что-то парадоксальное! Вот пе

редо мной японская бронзовая фигурка — утка, обнаруживаю

щая необычайное сходство с античными животными Ватикана.

Если бы подобную вещицу нашли при каких-нибудь раскоп

ках в Италии, она, возможно, стоила бы десять тысяч франков.

Моя же обошлась мне в сто двадцать. С этой утки мой взгляд

скользит на японскую статуэтку слоновой кости — обезьяну в

костюме воина Тэкуна. Резьба доспехов — это чудо филигран

ности и совершенства: сокровище под стать Бенвенуто Чел-

лини. Представьте себе, что стоил бы этот кусочек слоновой

кости, если бы знаменитый итальянский художник вырезал на

нем свое имя? А статуэтка, может быть, подписана именем,

ничуть не менее знаменитым в Японии, но пока что эта подпись