дуют друг за другом два родительных падежа — это дурной

стиль. Пример: «Венок из листьев померанцевого дерева» *

и т. д. и т. д.

Бедняга Кладель — жертва этой новомодной страсти к со

вершенству — в пятый раз начинает переписывать роман, в ко

тором он дошел пока только до шестидесятой страницы.

Среди этих утонченных стилистов, этих византийцев слова

и синтаксиса есть один безумец, более безумный, чем все про

чие, — это туманный Малларме, он проповедует, будто нельзя

200

начинать фразу с односложного слова, и заявляет: «Вы дол

жны понять, что эдакий пустяк, две ничтожные буковки не мо

гут служить серьезной опорой для большой, для огромной

фразы».

Эта ловля блох оглупляет самых одаренных, отвлекает их,

занимая шлифовкой фразы через лупу, от всего сильного, боль

шого, горячего, что дает жизнь книге.

Воскресенье, 7 марта.

Войдя к Флоберу, Золя рухнул в кресло и пробормотал пол

ным отчаяния голосом:

— Как меня мучает этот Компьен, как он меня мучает! *

Потом Золя стал расспрашивать Флобера, сколько люстр

освещало обеденный стол, шумный ли был разговор и на ка

кие темы, что говорил император? Так он пытался уловить из

довольно-таки отрывочного рассказа третьего лица физиономию

среды, которую может описать только человек, видевший ее

воочию. И романист, претендующий на то, чтобы воссоздавать

в романе историю, будет описывать вам крупную историче

скую фигуру на основании того, чт о соблаговолит сообщить

ему в десятиминутном разговоре собрат по перу, приберегаю

щий самое интересное для собственного будущего романа...

Тем не менее Флобер, отчасти сжалившись над его невеже

ством, отчасти довольный тем, что может сообщить несколь

ким присутствующим здесь гостям, что он провел две недели

в Компьене, классически разыгрывает перед Золя императора

в домашнем халате, с его шаркающей походкой и рукой, зало

женной за согбенную спину, с усами, которые он теребил, про

износя очередную оригинально-идиотскую фразу.

— Да, — заявляет он, заметив, что у Золя уже готов в уме

набросок, — этот человек был воплощением глупости, глупости

в чистом виде!

— Конечно, — говорю я, — я с вами согласен, но глупость,

как правило, болтлива; его же глупость была молчаливой — и

в этом заключалась его сила; это позволяло предполагать все,

что угодно. < . . . >

Среда, 10 марта.

<...> Обед у принцессы. < . . . >

< . . . > Мы сетуем на упадок интеллекта и художественного

вкуса у высших классов. Мы говорим о публике Оперы, кото

рая ныне хуже разбирается в музыке и пенни, чем провинци

альные хористы. Мы говорим о публике, которая заполняет по

201

вторникам зал Французского театра и хуже знает нашу дра

матическую литературу, чем сидящие в этом зале иностранцы.

Мы говорим о жалких книжонках, которым делает успех па

рижская публика, — и о ее художественном вкусе, который

больше не служит разумной защитой богатств минувших ве

ков... И мы немного боимся этого обезглавливания высшего

общества ничтожеством, заполняющим его день ото дня.

Воскресенье, 21 марта.

Альфонс Доде живет в Марэ, в бывшем дворце Ламуаньон.

Настоящим сколком с Лувра кажется этот особняк, весь в мно

гочисленных маленьких помещениях, на которые разделена

громада старинных апартаментов, весь населенный жалкими

ремесленниками, предприятиями, выставляющими свои назва

ния на дверях, что выходят на каменные площадки лестниц.

Именно в таком доме надо было жить, чтобы написать «Фро-

мона и Рислера»; * из кабинета автора видны, сквозь их вит

рины, большие печальные мастерские; тут же садики с чер

ными деревьями, чьи корни прорастают в газопроводные трубы,

с чахлой травой, зеленеющей среди камней, с оградой из упа