от ощущения, будто кто-то стоит у него за спиной.

Воскресенье, 9 мая.

Очень своеобразен тот уголок Парижа, где живет Барбе

д'Оревильи, и улица странная, и квартал весьма оригиналь

ный.

Улица Русле, затерянная среди глухих закоулков за ули

цей Севр, напоминает окраину небольшого городка, соседство

военного училища придает ей какой-то солдатский характер.

На привратниках, подметающих подъезды, — фески тюркосов.

В лавках, где торгуют картинками, выставлены листки с изо

бражением всех армейских форм, продающиеся по одному су

за штуку. Примитивная лавчонка цирюльника, занятие кото

рого обозначено чернилами на штукатурке стены, взывает к

подбородкам господ военных. Здесь вход в дома такой же, как

в деревенских домах, а поверх высоких стен свешивается гу

стая тенистая листва соседнего монастырского сада.

В жилище, похожем на коровник — точно такой, в каком

обитал полковник Шабер из повести Бальзака, — я обращаюсь

к привратнице Барбе, имеющей вид крестьянки. Сначала она

говорит, что его нет дома. О такой инструкции мне известно.

Я настаиваю. Наконец она соглашается отнести мою визитную

карточку и, спускаясь с лестницы, бросает мне: «На втором

этаже — четвертый номер по коридору».

Небольшая лестница, еще меньший коридор и совсем ма

ленькая, окрашенная охрой дверь, в которой торчит ключ.

Я вхожу, и среди беспорядочного нагромождения вещей, где

ничего нельзя разобрать, меня принимает Барбе д'Оревильи,

без сюртука, в светло-серых панталонах, обшитых черным

шнуром, — перед старинным туалетным столом с большим круг

лым зеркалом, качающимся на раме. Он извиняется, что прини

мает меня в таком виде: сейчас он одевается, по его словам,

чтобы идти к обедне.

Я нахожу его снова таким же, каким видел на похоронах

Роже де Бовиро, — смуглым, с длинной, свисающей на лицо

прядью волос, с неизменной претензией на элегантность, даже

204

в полуодетом виде, и все же, надо признать, обладающим обхо

дительностью дворянина и изящными манерами человека хо

рошего происхождения, которые как-то не вяжутся с обста

новкой этой лачуги, где повсюду валяются в перемешку,

налезают друг на друга, громоздятся кучами туалетные при

надлежности, предметы одежды, книги, газеты, разрозненные

номера журналов.

Когда я ухожу из квартиры на улице Русле, еще долго пе

ред моим взором стоит это логово, в котором живет изыскан

ный эрудит, впавший в нищету.

Воскресенье, 20 июня.

Пожалуй, и в самом деле, когда снова наступает тот месяц,

когда ты потерял то, что любил, чувство печали появляется

раньше, чем воспоминание о самой годовщине утраты.

Пятница, 16 июля.

Когда моя сникшая душа испытывает потребность в неко

тором поэтическом возбуждении, я обращаюсь к Генриху Гейне.

Когда мой ум, наскучивший пошлостью жизни, испытывает

потребность отвлечься, уйти в сверхъестественное, фантастиче

ское, — я обращаюсь к По. Да, этих двух иностранцев, только

их, я воспринимаю не как своих собратьев по перу.

Пятница, 30 июля.

Редких чудаков порождают Париж и его окрестности.

Молодой человек, мать которого держала близ Гроле тор

говлю кружевами, все свои молодые годы только тем и зани

мается, что объезжает верхом близлежащие деревни, наблю

дает за работой кружевниц и делает им детей.

Мать умирает, промысел приходит в упадок, а молодой че

ловек заболевает ужасным суставным ревматизмом. Он попа

дает в больницу, и его случай оказывается таким исключитель

ным, что он вызывает к себе интерес главного врача и прак

тикантов, над ним производят опыты, и он обходится больнице

в сумму около двадцати тысяч франков: его заставляют при

нимать необыкновенные лекарства, ванны из индийских аро

матических трав и из сульфата хины, временно прекращая их,