Свою речь Александр произносит с бесстыдной фамильярностью

какого-нибудь Ламбер-Тибуста, читающего свою новую пьесу

актерам Варьете.

Вступление изобилует озорными шутками, злыми намеками,

бульварным остроумием, грубыми бестактностями. А весь цвет

парижской интеллигенции принимает эту прозу и это остро

умие за величайшую прозу и тончайшее остроумие. Затем, по

прошествии некоторого времени, вдоволь подурачившись на

своем скверном языке, Дюма переходит к следующему разделу

своей речи, где хочет показать себя историком на манер Мишле.

И вот он торжественно заявляет, что, благодаря своей способ

ности читать между строк, он открыл, что Ришелье никогда не

завидовал мастерству Корнеля, что он был зол на поэта лишь

какое-то время, за то, что тот своим «Сидом» задержал объеди

нение Франции. Но он призвал его к себе и сказал: «Вот тебе

кресло, Корнель...» Засим последовал монолог кардинала, со

стряпанный Дюма, — животики надорвешь! Нет, никогда еще

ни один исторический персонаж, даже у Арсена Уссэ, не гово

рил подобным языком.

Зал словно опьянел: аплодисменты, топот!.. Среди всего этого

энтузиазма, вызванного реабилитацией Ришелье устами Дюма,

меня несколько удивило неистовое восхищение Бенедетти.

В конце концов я понял: все те лестные слова, которые Дюма

197

адресовал великому министру Франции, Бенедетти, как дипло

мат, в значительной части отнес к себе!

Потом последовал куплет, обращенный к дамам, и была ми

нута, когда я подумал, что женщины вот-вот закидают оратора

заранее припасенными букетами; а под конец — заключитель

ная часть, в которой Александр Дюма изобразил себя эдаким

литературным святым Венсен де Полем проституции, нежным

искупителем продажной любви.

Как только речь окончена, застывшие в напряжении лица

слушателей словно обмякают, и глубокая грусть пригибает все

головы вниз.

Объявляют антракт, за время которого я успел разглядеть

зал. Тогда-то я и увидел ужасную госпожу Дюма. Я видел ма

ленькую Жаннину; отнюдь не растроганная красноречием отца,

она усердно ковыряла лорнет матери. Я видел Лескюра — он

стоял у самой балюстрады, за которой разместились избранные,

готовый подползти под нее, и выслушивал замечания со сми

ренным видом лакея. Я видел типографщика Клэ — судя по

его физиономии, красноречие Александра его приятным обра

зом раздразнило. Я видел молодого человека, закутанного в пре

тенциозный плащ с серебряной вышивкой, с крестом на груди,

волосы у него были расчесаны на прямой пробор и прилизаны

на висках, голову подпирала рука в желтой перчатке. Мне ска

зали, что это поэт Дерулед. Я видел идиотски веселого акаде

мика Саси. Я видел какого-то академика — никто не мог мне

его назвать, — с похожими на пробочники пучками волос в

углах и синеватой, словно у макаки, кожей на скулах. Я видел

еще одного академика — в черной бархатной ермолке, закутан

ного до самых глаз в какое-то кучерское кашне, в шерстяных

перчатках, где не хватало одного большого пальца, — и этого

тоже никто не смог назвать мне по имени! Я видел...

Но тут до нас донесся уксусный голос старика д'Оссонвиля,

сказавшийся мне голосом старого Самсона, играющего роль

маркиза в «Жибуайе». Тогда-то и началась китайская церемо

ния, то есть экзекуция кандидата, со всевозможными приветст

виями, реверансами, ироническими гримасами, прикрытыми

академической вежливостью. Д'Оссонвиль дал понять Дюма,

что, по сути дела, он — ничтожество, что он всегда писал для

девок, что он не имеет права говорить о Корнеле; в его насмеш

ках презрение к творчеству Дюма смешалось с презрением

вельможи к богеме.

И, начиная каждую фразу со смертельного оскорбления, ко

торое он выкрикивал звучным голосом, воздев лицо к куполу,

198

жестокий оратор затем понижал голос, чтобы произнести под