Я внушаю это себе; но вопреки самоубеждению в необходи

мости такого сверхчеловеческого безразличия, мною овладевает

мещанский страх перед жизнью стесненной и лишенной вся

ких радостей.

Понедельник, 13 сентября.

Сегодня вечером, изгнанный запахом свежей краски из

нижних комнат моего дома, я перед пустой кроватью моего

брата рассматривал проспект его офортов *, только что полу

ченный мною от Клэ. Поразительна превратность жизненных

обстоятельств! При жизни бедного мальчика мастера иглы не

скупились на обескураживающие похвалы, на иронические

улыбки и даже на откровенно презрительные суждения о его

офортах, и, конечно, ему и в голову не приходило, что совсем

207

скоро после его смерти из них будет составлена одна из пре

краснейших книг, изданных в память скончавшихся офорти

стов.

Вторник, 14 сентября.

Отъезд из Парижа в Бар-на-Сене.

Уезжаю туда с чувством радости от того, что вырвался из

своего одиночества, которое в этом месяце удручало меня так,

как никогда прежде.

Бар-на-Сене, среда, 29 сентября.

В мастеровых, имеющих дело со сложными механизмами,

есть что-то странное, гофманическое.

Я уже высказывал когда-то это замечание по поводу на

стройщиков роялей. А сегодня ко мне является бильярдный ма

стер — старичок с чемоданчиком в руках, в застегнутом на все

пуговицы поношенном сюртуке, который висит как па палке на

его высохшем дрожащем теле; у него сморщенное от старости

личико, вроде тех, что вырезают на ручках зонтиков, и большие

серые потухшие глаза. Внезапно мой старик сбрасывает с себя

сюртук, надевает белую блузу, берет в свои жилистые руки же

лезный брус, напрягает мускулы и ломает, как спички, попе

речины упаковочного ящика. Он представляется мне каким-то

Голиафом, этот человек с бугристым носом неаполитанского мо

наха, с устрашающими, дьяволическими глазами jettatore 1.

Пятница, 15 октября.

Я снова в Париже, и охвачен невероятной ленью — неохота

сдвинуться с места, выйти куда-нибудь. Меня нисколько не ин

тересуют те три или четыре книги с моим именем на заглавном

листе, которые в настоящее время печатаются или перепеча¬

тываются наново. Курить, рассеянно глядя на окружающее, —

в этом, пожалуй, сейчас вся цель моего существования.

Среда, 27 октября.

Вот буквально слова, сказанные Радовицем, famulus'oм 2

Бисмарка, герцогу Гонто-Бирону, когда прошлым летом по

следний спросил его о намерениях его хозяина: «Исходя из со-

1 Колдуна ( итал., неаполит. диалект. ) .

2 Прислужником ( лат. ) .

208

ображений человеколюбивых, христианских и политических,

мы обязаны воевать с Францией». И вслед за этим заявле

нием — пространные рассуждения в его поддержку. <...>

Четверг, 4 ноября.

На днях все переделки в моем рабочем кабинете доведены

до конца; теперь книги расставлены по полкам, гравюры вло

жены в папки, персидские ковры снова развешаны по стенам,

бронза, блюда, вазы тоже прикреплены к стенам или помещены

на карнизах шкафов.

Они восхитительны — эти предметы, сверкающие, искря

щиеся, переливающиеся всеми цветами радуги, — такие весе

лые на красном фоне стен, под потолком из черного бархата,

на котором вышиты драконы, дерущиеся на поле, покрытом

розовыми пионами. Букет из маков на раме трюмо, над зерка

лом, блестит свежей позолотой, словно ювелирное изделие...

Редко что-либо доставляло мне наслаждение, подобное тому,

что я испытываю постоянно, живя среди этой пышной гармо

нии, в этом мире утонченных безделушек, столь далеком от бур