Руайе-Коллара; не любил я там двоих — Кузена и Гизо.

В столовой — низкий потолок, и свисающая с него газовая

лампа обдает таким жаром, что плавятся мозги. Жена Шарля

Гюго говорит мне, что у ее сына от перегрева очень часто бы

вает сильное сердцебиение и острая головная боль, из-за чего

она всегда старается быть возле него. И вот под этим освети

тельным прибором, вызывающим мигрень, Гюго продолжает

пить шампанское и говорить, словно его могучему организму

совершенно нипочем все то, чего не могут вынести обычные

люди.

Даллоз, с присущей ему бестактностью, принялся весьма

глупо рассуждать о психологических нововведениях, которыми

театр обязан Дюма-сыну. Тут взорвался Банвиль и пронзитель

ным и резким голосом потребовал указать ему что-либо в этих

нововведениях, чего нет у Бальзака... И вслед за Банвилем все

нападают на беднягу — поклонника Дюма!

Начавшись с Дюма-сына, разговор переходит на Дюма-отца,

и Гюго сообщает, что он только что прочитал подлинные

«Записки д'Артаньяна» *. В связи с этим он заявляет, что, не

придерживайся он твердого правила — ничего не брать у других,

214

он, всегда успешно сопротивляющийся соблазнам такого рода, но

мог бы противостоять искушению заимствовать и облечь в худо

жественную форму один эпизод, не использованный Дюма-от-

цом. И он принялся увлекательно рассказывать, явно забав

ляясь довольно скользким сюжетом, историю несчастной гор

ничной, которую д'Артаньян сделал посредницей в своей ин

трижке с миледи, угрожая оставить ее навсегда, если она не

добьется от своей госпожи, чтобы та прочла его письма, и снова

угрожая ей тем же, если она не добьется, чтобы та на них от

ветила... «А какая замечательная, человеческая развязка! —

вскричал он. — Развязка, несравненно превосходящая все раз

вязки теперешнего реализма! Горничная, вынужденная поко

риться, добивается у своей госпожи согласия на свидание с

д'Артаньяном. Но когда настает время этого свидания, накопив

шаяся обида вдруг вызывает у бедной жертвы яростную жажду

мести, и она оставляет д'Артаньяна — а дело было зимой — на

целые сутки без огня, без еды, в насквозь промерзшей комнате,

и когда д'Артаньян, выйдя наконец оттуда, попадает к миледи,

та сначала принимает его в свои объятия, а затем пинком вы

кидывает из постели».

Встаем из-за стола. Мы с Банвилем выходим покурить на

лестницу, получив обещание хозяина, что в скором времени у

него будет специальная комната для курения. Возвратясь, мы

находим Гюго в столовой одного, он стоит перед столом, заня

тый подготовкой к чтению стихов; в этой подготовке заме

чается что-то сходное с упражнениями фокусника, пробующего

перед сеансом где-нибудь в уголке свои приемы.

И вот мы в гостиной; Гюго стоит, прислонившись к камину

и держа в руке большой лист беловой копии своих островных

сочинений, — отрывок из рукописей, завещанных Национальной

библиотеке и написанных, по его словам, на особо прочной бу

маге, чтобы обеспечить их сохранность. Затем он медленно на

девает очки, которые из своего рода кокетства много лет из

бегал носить, долго и как бы рассеянно вытирает носовым плат

ком со лба пот, капли которого блестят на его вздутых жилах.

Наконец он начинает, роняя в качестве вступления слова, как

бы предупреждающие нас, что он держит в голове еще целые

миры: «Господа, мне семьдесят четыре года, и я только начи

наю свою деятельность». Он читает нам «Пощечину отца» * —

продолжение «Легенды веков», где имеются прекрасные сверх

человеческие стихи, которые мне ничего не говорят...

Интересно наблюдать Гюго, когда он читает! На камине,

умышленно превращенном в своеобразную театральную декора-

215

цию для чтения стихов, — четырнадцать свечей; они отража

ются в зеркале и в венецианских подвесках, образуя позади

Гюго как бы пылающий костер света, — и на этом фоне выде