считывал получить за них хотя бы сто пятьдесят франков, —

мне так нужны сейчас деньги!»

Я едва удержался, чтобы не крикнуть: «Забирай свои гра

вюры, простофиля, ступай в соседнюю лавку и смело требуй за

них тысячу двести франков... Ты получишь их безо всяких раз

говоров...»

Но Рапилли был неумолим и не пожелал прибавить ни од

ного су сверх ста двадцати франков.

Я не видел более свирепой расправы, учиненной к тому же

с видом полного благодушия.

О, торговля! Сколь дальновидно было античное общество,

запрещавшее своей знати заниматься торговлей. Всякая тор

говля превращает человека в мошенника, — законного, если хо

тите, — но все же мошенника. < . . . >

Литературу, созданную Флобером и Гонкурами, можно было

бы, мне кажется, определить как достовернейшее воспроизве

дение действительности в прозе, говорящей языком поэзии.

Тесть Клодиюса Поплена на смертном одре комкал про

стыню тем торопливым, перебирающим движением пальцев,

каким пересчитывают банкноты.

Воскресенье, 30 января.

Избрание Бароде, последние выборы в сенат, избрание Гюго

во втором туре * показали, что и в политике и в управле

нии нацией начинают побеждать принципы последней револю

ции, теоретически обоснованные еще в трудах Бабефа: во имя

всеобщего равенства начинается изничтожение аристократии

духа.

220

Понедельник, 31 января.

— Морни... конечно, будь мы здесь не вчетвером, как сей

час (это говорит Альфонс Доде), будь среди нас кто-нибудь

посторонний, я бы об этом умолчал, но, говоря по чести, Морни

был дурак д у р а к о м , просто ж...! Помнится, он говорил: «Мне

так легко даются стихи, в бытность мою в пансионе я не раз

перелагал стихами особенно трудные уроки...» Еще он говорил:

«А музыка! Да я был создан, чтобы писать музыку, удивительно,

как мелодии сами собой зарождаются у меня в голове...»

И он принимался напевать мотив, напоминавший песенку «Ах,

при свете лунном...». Но зато административного тупоумия у

него не было. Со мной он всегда был очень мил и требовал

только, чтобы я короче стриг волосы...

< . . . > Да, повторяю, человек этот всегда был ласков ко мне

и в обращении со мной не позволял себе ничего такого, что по

зволял себе с другими. Однако я непричастен к сочиненным им

«Негритянским песенкам» и в очень мягкой форме отклонил

предложение написать слова к его кантате.

Да, он мечтал о музыке для пышной церемонии с восклица

ниями «Да здравствует Император!», которая должна была во

одушевлять массы во время празднования 15 августа *. Увидав,

что я холодно отношусь к его затее, он обратился к Гектору

Кремье. Но знаете ли, в чем соль всей этой истории? Праздно

вание должно было состояться в Порт-сен-Мартен *. Герцог

приезжает туда в надежде насладиться овацией, которой будет

встречена его музыка. Играют сцены из Мольера, Корнеля, а

кантаты все нет как нет. Морни покидает ложу, в сердцах

громко хлопнув дверью. Анонимность музыки и слов была так

тщательно сохранена, что цензура отклонила кантату! Можно

себе представить, как вытянулась физиономия у Дусе на сле

дующий день! Да, закулисная сторона жизни была в то время

занятной и даже смахивала на фарс... Было однажды, что какое-

то неодобрительное высказывание Рошфора о музыке Сен-

Реми * задело герцога за живое... да еще как! Он просто на

стенку полез!.. И вот он подбирает полное собрание своих сочи

нений и посылает Жувену, прося отомстить Рошфору за на¬

падки. Кремье, Галеви и Сироден были в то время сотрудни

ками герцога и его доверенными лицами в литературных делах;

и вот Сироден — дипломат вдвойне, как драматург и конди

тер *, взялся помирить Морни с Рошфором. Всякий раз при

встрече с последним он заговаривал о Рембрандте, сводя речь

к знаменитой картине Рембрандта, принадлежавшей Морни, и

221

вымогая у журналиста обещание прийти посмотреть ее, тут же