назначая и день встречи. Однако Рошфор все не являлся, а гер

цог — я сам тому свидетель — не менее семи или восьми раз

был как на горячих угольях, поджидая его.

— И вам не приходит в голову использовать все это? — вос

клицает Золя (он, как и всегда, когда слушает о чем-либо, при

годном для переработки в роман, ерзает на стуле, который так

и ездит под ним, описывая полукружия). — Ведь может полу

читься интереснейшая книга... Тут виден характер... Эх! Как

бы это пригодилось мне для «Его превосходительства Эжена

Ругона»... Вы со мной не согласны, Флобер?

— Все это любопытно, но не пойдет для романа...

— Не пойдет для романа? Да что вы! Еще как пойдет! Не

правда ли, Гонкур?

— Я считаю в принципе, что романы следует создавать на

основе подлинных событий, но таких, которые не могут попасть

в мемуары.

— Ну а вы, Флобер? — настаивает Золя. — Почему вы не

хотите заняться этой эпохой?

— Как вам сказать? — отвечает Флобер. — Надо еще искать,

как подать все это, в какой форме... А главное, я теперь пе

сочник!

— Как? Песочник? — переспрашивает Доде. — Это еще что?

— Да, да, поверьте, уж я-то знаю, что из меня песок сып

лется... Старый хрыч я — и больше ничего...

Он сопровождает свои слова жестом, выражающим полную

безнадежность. < . . . >

Среда, 2 февраля.

Поплен, приехав на вечер к принцессе, тотчас отводит меня

в сторону от гостей. Дело в том, — сообщает он, — что принцесса

сочинила повестушку, посвященную ее любимой собачке, и ей

непременно хочется увидеть свое произведение напечатанным,

хотя бы и в небольшом количестве экземпляров. Так вот, не

согласимся ли мы с Флобером прослушать эту вещицу? И мы

втроем после обеда ускользаем, как заговорщики, в кабинет

принцессы и погружаемся в чтение.

С первых же фраз Флобер вносит исправления, предлагает

заменять слова, — можно подумать, что перед нами труд собрата

по перу. До чего же юн душой этот милый старый холостяк!

Принцесса — увы! — понятия не имеет о том, что такое писа

тельское ремесло, и оно удается ей тем меньше, чем больше она

прилагает стараний. Ей, пожалуй, нельзя отказать в умении

222

легко написать изящное письмо; но при попытке сочинить не

что, обладающее художественными достоинствами, у нее из-под

пера выходят одни лишь литературные шаблоны, пошло-высо-

копарные или глупо-сентиментальные фразы, представляю

щиеся ей красивым слогом. Исправлять такие вещи нельзя, их

надо либо переписывать наново, либо принимать как они есть,

при всей их никчемности. Принцесса — мастер устного жанра,

но отнюдь не писатель. Истинная ее стихия — это красноречие

светского злословья, ядовитые шуточки, язвительные характе

ристики.

В рассказике же бьет в глаза полная литературная беспо

мощность в соединении с наивной чувствительностью пансио

нерки. Лучше было бы не публиковать эту вещицу, не умалять

принцессу в глазах посторонних, не открывать ее самых сла

бых, самых смешных сторон. Но принцесса, видно, с таким

упоением изливала в этой повести душу во время какой-нибудь

из своих бессонных ночей, и ей так хочется стать нашим собра

том по перу, — ибо она искренне полагает, что все люди на

свете способны равно владеть этим орудием, — и она с такой

детской радостью предвкушает минуту, когда увидит свою по

весть напечатанной на красивой бумаге, что было бы бессмыс

ленно удерживать ее от этого шага. Ну что ж, пусть застонут

печатные станки от «Смерти Диди»! Быть может, и нехудо,

если нескромные притязания августейших особ, еще при их

жизни на этой земле, вдруг обнаруживают свою несостоятель

ность. < . . . >