чим, чуть приглушенным и вместе с тем очень внятным голо

сом, который как бы смакует, ласкает слова. Он рассуждает,

226

полузакрыв глаза, от чего в лице его появляется что-то коша

чье, и я разглядываю это застывшее, но прекрасное лицо, на

поминающее теперь, в старости, своим теплым, мягким, как бы

обкуренным тоном рембрандтовских синдиков; когда же он

оживляется, у него начинают забавно шевелиться, — то подни

маясь, то опускаясь, — кожа лба и седая шевелюра.

Гюго высказывает суждения о Микеланджело, о Рембрандте,

о Рубенсе и Йордансе, бросив вскользь, что ставит этого послед

него мастера выше Рубенса.

Вечер проходит в тесном дружеском кругу, за приятной бе

седой об искусстве и литературе, не нарушаемой погремушкой

какого-нибудь политикана. В одиннадцать часов Гюго подни

мается, надевает старую шляпу, оставленную ему испанцем

Кастеляром вместо его более новой, и все сразу же расхо

дятся.

Понедельник, 13 марта.

Тургенев говорит о том, что в жизни очень часто героиче

ское сочетается с комическим. Один русский генерал, после

двух атак, отбитых засевшими на кладбище французами, при

казал своим солдатам перебросить его через ограду. Тургенев

просил самого генерала, мужчину весьма тучного, рассказать,

как все это было. И вот что рассказал ему генерал.

Упав прямо в лужу, он некоторое время безуспешно пы

тался встать на ноги, но снова и снова падал, вскрикивая при

этом: «Урра!» За ним наблюдал какой-то француз-пехотинец,

однако не стрелял, а только смеялся и восклицал: «Эх ты, тол

стый боров, толстый боров!» Но генеральские «Урра!» были

услышаны, подняли боевой дух русских, и те поспешили пере

лезть через ограду на выручку своему начальнику; французы

вскоре были вытеснены с кладбища.

Перечитав на днях «Озорные рассказы» Бальзака, я был

просто испуган тем наивным восхищением, которое они во мне

вызвали. Мне как-то страшновато. Ведь сочинителя книг,

еще способного что-то сочинять, не покидает во время чтения

врожденное критическое чутье. Когда же он начинает читать с

непосредственностью обывателя, ему — так мне кажется — уже

грозит потеря творческого дара.

Вторник, 21 марта.

Преклонение французов перед ореолом Академии сказалось

с предельной полнотой в замечании, сделанном Ренану неким

15*

227

жандармом. В дни Всемирной выставки Ренан заведовал руко

писным отделом Национальной библиотеки, где, из-за наплыва

посетителей, к нему был приставлен в помощники жандарм.

Однажды, когда они были наедине, последний, указав рукой на

старинные переплеты древнейших рукописей, — деревянные или

из свиной кожи, — осведомился у Ренана: «Я полагаю, сударь,

что все эти книги награждены Академией?» < . . . >

Четверг, 23 марта.

У Эбрара.

Типичное жилище дельца — просторная, комфортабельная

квартира в самом центре города, как раз такая, какая нужна,

чтобы пускать пыль в глаза. Обстановка уродливая, дешевая,

но подделанная под дорогую, на стенах развешаны картины в

стиле XVIII века, явно написанные кистью деревенского ма

ляра, и жалкие ковры.

Здесь собираются сливки левого центра, мужчины со лбами

государственных деятелей и их жены, дамы, обладающие лите

ратурными притязаниями и потому напускающие на себя стро

гий вид. Среди этих людей вертится Эбрар, весь какой-то об

лезлый, и отпускает со свойственным ему южным акцентом гру

боватые шутки — для отвода глаз,— а между тем хитрая бестия

плетет интриги, обделывает крупные и мелкие делишки, заклю

чает выгодные сделки.

Когда я вижу, как вслед за опубликованием всего лишь

двух романов, «Рислера» и «Джека», молодого писателя Доде

пресса захваливает в бесчисленных статьях, Академия удостаи