К этому Гюго добавлял, что свою речь об амнистии коммуна

рам * он напишет заранее, а то может статься, что, если ему

изменит самообладание, он выскажет все это вслух с трибуны

сената.

Воскресенье, 5 марта.

Сегодня Тургенев вошел к Флоберу со словами: «Никогда

еще я не видел так ясно, как вчера, насколько различны чело

веческие расы: я думал об этом всю ночь... Ведь мы с вами

люди одной профессии, не правда ли, собратья по перу... А вот

вчера, на представлении «Госпожи Каверле» *, когда я услыхал

со сцены, как молодой человек говорит любовнику своей ма

тери, обнявшему его сестру: «Я запрещаю вам целовать эту де

вушку...», во мне шевельнулось возмущение! И если бы в зале

находилось пятьсот русских, все они почувствовали бы то же

самое возмущение. Однако, насколько я заметил, ни у Флобера,

ни у кого из сидевших со мной в ложе не возникло такого чув

ства!.. И я об этом раздумывал всю ночь. Да, вы люди латин

ской расы, в вас еще жив дух римлян с их преклонением перед

священным правом; словом, вы люди закона... А мы не та

ковы... Как бы вам это объяснить? Представьте себе, что у нас,

в России, как бы стоят по кругу все старые русские, а позади

них толпятся молодые русские. Старики говорят свое «да» или

«нет», а те, что стоят позади, слушают их. И вот перед этими

«да» и «нет» закон бессилен, он просто не существует; у нас,

русских, закон не кристаллизуется, как у вас. Например, воров

ство в России — дело нередкое, но если человек, совершив даже

и двадцать краж, признается в них и будет доказано, что на

15

Э. и Ж де Гонкур, т. 2

225

преступление его толкнул голод, толкнула нужда — его оправ

дают... Да, вы — люди закона и чести, а мы, хотя у нас и само

властье, мы люди...»

Он ищет нужное слово, и я подсказываю ему:

— Более человечные!

— Да, именно! — подтверждает он. — Мы менее связаны

условностями, мы более человечные люди!

Сегодня воскресенье, последний день выборов, и мне любо

пытно, какое настроение царит в гостиной Гюго *.

На лестнице мне встречаются Мерис и Вакери; Вакери

громко спорит со своей дочерью о том, нужно ли нанимать эки

паж — он явно не расположен тратиться из-за нее.

В салоне поэта, почти пустом, справа от Гюго на уголке ди

вана застыла в позе благоговейного внимания г-жа Друэ, похо

жая в своем строгом, но изящном платье на знатную вдову.

Слева — жена Шарля Гюго полулежит в ленивой позе, утопая

в мягких волнах черного кружевного платья, мило улыбается,

но в глазах у нее я замечаю насмешливые искорки, — ей, дол

жно быть, прискучило ежевечернее священнодействие и старая

погудка великого человека — ее свекра. Гости: Флобер, Турге

нев, Гузьен и какой-то ничем не примечательный молодой че

ловек.

Гюго рассуждает о выступлениях Тьера, как бы стараясь

уяснить себе, в чем же секрет его обаяния, — ведь этот оратор

говорит о вещах, всем известных лучше, чем ему самому, при

том немилосердно грешит против правил французского языка,

голос у него препротивный; а между тем не проходит и

получаса, как этот голос увлекает вас, всецело завладевает ва

шим вниманием. Перебрав затем и других ораторов, Гюго за

ключает: «Во всяком случае, эти речи нельзя читать глазами!

Это всего лишь лекции, занимательные лекции, которые забы

ваются самое большее через три дня... А между тем, господа, —

с этими словами он поднимается, — не обязан ли оратор стре

миться к тому, чтобы слова его запечатлевались в памяти, го

ворить, думая о будущем?»

Я подаю руку г-же Друэ, и мы переходим в столовую, где

на столе расставлены фрукты, ликеры, сиропы... Здесь Гюго,

скрестив руки и держась очень прямо в своем наглухо застег

нутом сюртуке, на котором ослепительно белеет фуляровый

платок, продолжает ораторствовать; он говорит мягким, тягу