ние и упадок духа.

Но несмотря на эти живые свидетельства отступления, бес

порядочного бегства и паники, солдаты мобильной гвардии,

ожидающие приказа выступать, хотя и бледны и несколько

растерянны — у их части еще нет командиров, — все же имеют

самый решительный и надежный вид. Две взволнованные мо

лоденькие женщины, стоящие подле меня, заявляют с милым

задором, что никто, по-видимому, не трусит.

В это время с присущей старым воинским частям военной

выправкой проходит мимо батальон муниципальной гвардии,

и один из офицеров, поравнявшись с мостом и заметив зуава

с ссадиной на лице, кричит толпе: «Задержите этого зуава!

Они нынче утром дали тягу!» И вскоре я вижу, как мобили

уже ведут зуава обратно, под огонь.

Возвращается батальон мобилей; у одного из солдат на

штык наколот прусский погон. Отчаянье, надежда и страх сме

няются поминутно на лицах окружающих, когда они слушают

рассказы солдат.

Вот проезжает повозка с тремя ранеными зуавами — видны

только их желтые лица, красные тюрбаны и часть ружейных

1 Вне стен ( лат. ); здесь: пригородов.

32

стволов. Вот подъехала карета, кучер требует, чтобы его ско

рей пропустили, а в глубине кареты можно разглядеть обши

тый галуном рукав человека, опирающегося на эфес сабли:

это раненый офицер.

Вокруг меня в лихорадочном нетерпении расхаживают сол

даты мобильной гвардии; они рвутся в бой, распевают «Мар

сельезу» и открывают пальбу в воздух, чтобы испробовать

свои патроны.

У себя дома я слышу далекий гул, прерываемый иногда

глухим пушечным выстрелом. На повозке, полной деревянных

носилок для раненых, проезжает у меня под окном солдат На

циональной гвардии.

Подхожу к Пуан-дю-Жур одновременно с возвращающейся

в город небольшой группой зуавов. Это все, говорят они, что

осталось от их отряда в две тысячи человек. А дальше какой-

то солдат мобильной гвардии рассказывает, что в Медонском

лесу до ста тысяч пруссаков, что корпус Винуа рассеялся,

как выпущенный из ружья заряд дроби. Говорит о бомбе, ра

зорвавшейся на двадцать два осколка подле одного из его то

варищей, о неустрашимости и безумной отваге неприятеля:

человек десять, не более, ринулись в атаку на весь его ба

тальон. И чувствуется, что этот солдат во власти безумного

страха, и все его истории — лишь галлюцинации, вызванные

паникой.

По дороге в Отейль, в вагоне, какой-то буржуа рассказы

вает мне, что его сын, здоровый двадцатилетний малый, помо

гал переносить раненых и с тех пор все время дрожит и плачет

и никак не может успокоиться.

Премилая картинка у ворот Нейи. В заторе, образованном

скоплением повозок и мебельных фургонов, застряла тележка,

и везущий ее человек решил передохнуть. Поперек тележки

лежит волосяной тюфяк; по обеим его сторонам нагромождены

стулья, а посредине, вытянувшись во весь рост на пикейном

одеяле, спит безмятежным сном невинности довольно большая

уже, утомленная девочка; юбчонка у нее поднялась выше ко

лен, открыв тонкие, как у козочки, ножки в длинных чулках,

и рот с белыми зубами полуоткрыт в улыбке.

Еще отряд зуавов подле церкви Мадлен. Один солдат рас

сказывает мне с нервным смехом, что никакого сражения, в

сущности, и не было, а сразу же началось спасайся кто может,

что сам он не выпустил ни одной пули. Меня поражает взгляд

этих людей, у дезертира взгляд какой-то тусклый, мутный,

растерянно блуждает и ни на чем не может задержаться.

3

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

33

Брожу по Вандомской площади подле штаба, куда поми

нутно приводят каких-то заподозренных в шпионстве людей.

Среди них замечаю генерала и полковника; в толпе кричат,

что это прусские шпионы и их надо расстрелять. А через не

сколько минут нам объявляют, что они французские офицеры,

вернувшиеся после битвы при Шатильоне. Все словно голову

потеряли от страха.