Флобер скончался!

Несколько минут длилось полное смятение, я не понимал, что

со мной происходит, где я нахожусь. Да, с покойным меня всегда

связывали какие-то крепкие узы, порой чуть ослабевавшие, но

все же нерасторжимые, и я с глубоким волнением вспоминаю,

как полтора месяца тому назад слеза дрожала у него на реснице,

когда он, прощаясь со мной, обнял меня на пороге своего дома.

Да, мы с ним были двумя старейшими борцами за новое на

правление, а теперь я остался в одиночестве.

276

Вторник, 11 мая.

Вчера вместе с Попленом выехал в Руан. К четырем часам

мы были в Круассе, в доме, где сейчас поселилась печаль.

Госпожа Комманвиль говорила нам за обедом, во время ко

торого я не мог прикоснуться к еде, о последних минутах жизни

утраченного нами дорогого друга, о его книге *, в которой, по

ее мнению, остались недописанными страниц десять.

Во время сбивчивой и часто прерывающейся беседы госпожа

Комманвиль рассказала, как недавно, желая, чтобы ее дядя

хоть немного прогулялся, она повела его в гости к своей прия

тельнице — на ту сторону Сены, и там, в гостиной, Флобер уви

дел новорожденного ребенка этой дамы, лежавшего в прелест

ной розовой колыбельке, которая стояла на столе. И вот, возвра

щаясь домой, Флобер то и дело повторял: «Такое вот крохотное

существо возле тебя — это лучшее, что может быть в жизни».

Сегодня утром Пуше увел меня в отдаленную аллею сада и

посвятил в подробности кончины Флобера: «Он умер не от апоп

лексического удара, у него был припадок эпилепсии... Вы, ве

роятно, знаете, что в молодости он был подвержен таким при

падкам... Путешествие на Восток как будто излечило его... Це

лых шестнадцать лет он не болел. Но вот, из-за неприятностей,

связанных с делами племянницы, припадки возобновились...

В субботу он скончался от припадка эпилепсии... Да, все симп

томы, пена на губах... Подумайте только, его племянница хотела

заказать слепок с руки, но это оказалось неосуществимым:

руку нельзя было разжать, так сильно свело мышцы... Если бы

я был тут и сделал ему искусственное дыхание, может быть, его

удалось бы спасти...

До чего же тягостное чувство охватило меня при входе в ка

бинет покойного... На столе возле рукописи лежал его носовой

платок, на камине — табачная трубка с пеплом, на полке — из

книжного ряда выступал небрежно поставленный томик Кор¬

неля, очевидно, накануне Флобер читал его».

Погребальное шествие пускается в путь; пыльной дорогой,

по склону холма мы поднимаемся к церкви, — к той церкви,

куда весной ходила исповедоваться госпожа Бовари и где на

низенькой ограде старого кладбища шалили — вот как и се

годня — сорванцы, которым попадало от аббата Бурнисьена.

Как раздражают на похоронах эти неизменно возникающие

многочисленные репортеры, которые, зажимая в левой руке

277

блокнот, наспех заносят туда, безбожно все путая, назва

ния местностей и имена присутствующих. Но еще того больше

раздражает меня присутствующий здесь Лаффит, директор га

зеты «Вольтер» *, который только что положил себе в карман

сорок тысяч франков, — он сопровождает усопшего в последний

путь, уж конечно, с какой-то корыстной целью. Среди журна

листов, приехавших сегодня утром, я замечаю и Бюрти, кото

рый счел нужным примазаться к этим похоронам, — как он счи

тает нужным примазываться ко всему, что сулит хоть какую-

нибудь выгоду. Ему удалось даже, пробравшись в первый ряд,

подержать в течение нескольких минут кисть похоронных

дрог, — при этом рука его была обтянута черной перчаткой,

только что заимообразно взятой у меня.

Выйдя из церкви, мы направляемся под палящим солнцем

по нескончаемой дороге к величественному кладбищу Руана.

Беспечная толпа, которой успела наскучить длительная церемо

ния, уже помышляет о пирушке после погребения. Слышны раз

говоры о камбале по-нормандски, о молодых утках с померан