даясь полностью тишиной и чувствуя благодаря ей прилив ду

шевных сил.

Вторник, 18 декабря.

< . . . > Какая-то особенность роднит мой писательский почерк

с писательским почерком Флобера, отдаляя нас обоих от Золя

и от Доде; что же это такое? Мне кажется, вот что: как в моих,

так и в его произведениях нет привкуса фельетона.

Воскресенье, 28 декабря.

С того утра, когда я вернулся из Дворца Правосудия, вот

уже недели три я просиживаю, зарывшись в работе, до полу

ночи, не видя ни единой живой души; но работаю в состоянии

странной затуманенности, словно бы я не совсем проснулся.

ГОД 1 8 8 0

Воскресенье, 1 февраля.

Вчера Тургенев пригласил Золя, Доде и меня на прощальный

обед перед отъездом в Россию *.

Его тянет вернуться на родину труднообъяснимое чувство

потерянности, — чувство, уже испытанное им, когда в дни ран

ней юности он плыл по Балтийскому морю на пароходе, со всех

сторон окутанном пеленой тумана, и единственной его спут

ницей была обезьянка, прикованная цепью к палубе.

И вот, в ожидании других гостей, он описывает мне ту

жизнь, которая начнется для него через полтора месяца, — свое

жилье, повара, умеющего готовить только одно блюдо — кури

ный бульон, свои беседы с соседями-крестьянами, которые он

будет вести, сидя на низком, чуть ли не вровень с землей,

крылечке.

Тонкий наблюдатель и искусный рассказчик, Тургенев пред

ставляет в лицах все три поколения крестьян: он изображает

стариков, с их несвязной речью, полной звучных восклицаний

и ничего не значащих междометий и наречий; изображает по

коление сыновей, бойких говорунов и краснобаев; наконец, по

коление внуков, молчаливых, уклончивых, в сдержанности кото

рых чувствуется скрытая разрушительная сила. На мое замеча

ние, что эти беседы, должно быть, скучны ему, он отвечает, что

нимало не скучны, что, напротив, можно только удивляться тому,

как много узнаешь от этих людей, темных, невежественных, но

постоянно и сосредоточенно размышляющих в своем уедине

нии. <...>

Вторник, 10 февраля.

< . . . > Выразить то, чего я нигде еще не находил в совре

менной литературе, — лихорадочный трепет жизни XIX века,

18*

275

притом донести его до читателя не застывшим, не заморожен

ным, — вот в чем состояло наше великое дерзание. <...>

Вторник, 17 февраля.

<...> У Золя в каждом романе есть эпитет, которым он зло

употребляет сверх всякой меры. Не помню, в каком романе, он

прилагает ко всему, даже к улыбке, эпитет «жирный». А в

«Нана» — это «жадный» и производное от него наречие

«жадно». <...>

25 февраля.

<...> Литература — это моя божественная возлюбленная;

безделушка — легко доступная любовница, но хотя я и трачусь

на нее, моя священная возлюбленная от этого никогда не постра

дает.

Суббота, 3 апреля.

<...> В жизни каждого человека мы видим последователь

ную смену везенья и невезенья, подобно теплым и холодным

течениям, которые пересекает пловец в открытом море.

Мои книги «Гаварни» и «Искусство XVIII века» посвящены

истории настоящего искусства, — притом искусства, в котором

я знаю толк. «Дом художника XIX века» * посвящен истории

прикладного искусства Запада и Востока, но разве кто-нибудь

из близких мне людей догадывается, что в ней я выступаю зачи

нателем одного из главных направлений в развитии вкуса и

моды сегодняшнего и даже завтрашнего дня?

Суббота, 8 мая.

«Так вы поедете в воскресенье к господину Флоберу?» —

спросила меня Пелажи, и я еще не успел ответить, как ее дочь

положила мне на стол телеграмму, — телеграмму из двух слов: