нием. <...>

Воскресенье, 18 мая.

На этот раз я надеялся, что особый характер моей книги и

самая моя старость обезоружат критику. Но нет, разнос идет

по всей линии *, и Барбе д'Оревильи, Понмартен и многие дру

гие сошлись во мнении, что «Братья Земганно» отвратительная

книга и к тому же лишена какого бы то ни было содержания.

И ни один из критиков не дал себе труда заметить необыч

ность того, что предпринято мной в этой книге, мою попытку

воздействовать на читателя не любовной историей, а чем-то но

вым, внести в роман иное содержание, взамен того, какое запол

няло его с сотворения мира.

Приходится примириться с тем, что меня будут поносить

и отвергать до самой смерти, а то и несколько лет спустя.

И, должен сознаться, меня одолевает непобедимое чувство гру

сти, сопровождаемое усталостью, ощущением разбитости во всем

теле и желанием спать, забыться во сне. < . . . >

Вторник, 20 мая.

< . . . > Я замечаю в себе какое-то охлаждение к людям, непо

нятное, странное, и, однако, мое одиночество едва ли не при

ятно мне... По всей вероятности, от того, что дружеские чув

ства ко мне со стороны тех, кто меня окружает, не выходят за

пределы обычной симпатии.

Среда, 21 мая.

< . . . > Много ли насчитается театральных пьес, с развязкой,

построенной не на перехваченном письме или разговоре, подслу

шанном из-за портьеры? Выдумка современной драматургии не

пошла дальше замены письма телеграммой, а портьеры — чем-

нибудь вроде дверей уборной.

Это довольно убого, да и вся писательская работа в театре

представляется мне чем-то утомительно однообразным, вроде

кружения белки в колесе. <...>

269

Среда, 28 мая.

Льесс сказал мне, что его экземпляр «Братьев Земганно»

украшен на последней странице прелестным автографом: на

нее упала слеза молодой девушки, которой он давал читать эту

книгу.

Не удивительно ли, что наши военные неудачи создали це

лую школу батальной живописи? Во времена военной славы

Франции мы имели отдельных художников, как Верне, как

Раффе, но не целое племя баталистов, способное финансировать

свою выставку.

Как жаль, что не удалось написать «Революционный кате

хизис искусства»! До чего же забавно было бы доказать, при

слове «Рафаэль», что в той или иной картине, вызывающей все

общий восторг, по сути дела, после работы реставраторов, не

много осталось от живописи и даже от рисунка Великого Ма

стера. Но на все это потребовалось бы положить много труда,

розысков, хождений, бесед со знатоками живописной техники,

причем тут нельзя допустить ни ошибок, ни искажений. Или,

например, указать, что у фаянсового сервиза эпохи Генриха II

плохая выработка, скучная роспись, непомерно высока цена.

И таким вот образом разойтись страницах на трехстах, ни

спровергая и круша застывшие доктрины, веками освященные

восторги, теории признанных профессоров эстетики, — словом,

всю старую религию искусства, еще более косную, чем церков

ная, и еще в большей степени лишенную надежного крите

рия. < . . . >

Steeple-chase 1 Доде и Золя. Еще недавно все витрины

книжных магазинов украшал портрет одного только Золя, но

вот рядом с ним занял место и портрет Доде... < . . . >

Воскресенье, 8 июня.

Сегодня утром завтракаю наедине с Флобером.

Он сообщает мне, что его дело устроилось. Он назначен

сверхштатным хранителем библиотеки Мазарини * с окладом

в три тысячи франков, который через несколько месяцев будет

увеличен. Он добавляет, что неохотно согласился получать эти

1 Гонка, скачки ( англ. ) .

270

деньги, но что им уже приняты меры и впоследствии деньги