Шрифт:
девушка — такая насмешница, такая зубоскалка? <...>
Среда, 14 декабря.
Сегодня меня навещает Золя. Он входит в комнату, по сво
ему обыкновению, с растерянным, даже несколько мрачным
281
выражением лица; право, этот сорокалетний мужчина пу
гает вас своим видом, — он выглядит чуть ли не старше меня.
Он опускается в кресло, охая и жалуясь, как ребенок, на
боли в пояснице, на песок в моче, на сердцебиения, затем заго
варивает о кончине матери, о том, как пусто стало теперь в
доме, и в словах его, хотя он, конечно, поглощен своей скорбью,
проступает страх за себя самого. А когда он заговаривает о ли
тературе, о новых своих замыслах, он уже совсем не может
скрыть боязни, что не успеет их осуществить.
По-видимому, жизнь так и устроена, чтобы никто не мог
быть счастлив: передо мной человек, чье имя гремит по всему
миру, чьи книги расходятся сотней тысяч экземпляров, человек,
который, быть может, больше других авторов вкусил при жизни
шумную славу, — и, однако, его недомогания, ипохондрический
склад характера делают его несчастнее, угрюмее и сумрачнее
самого что ни на есть обойденного судьбой неудачника! < . . . >
ГОД 1881
Суббота, 1 января.
В моем возрасте просыпаешься в день Нового года с тревож
ной мыслью: «Проживу ли я этот год до конца?»
Долго был в гостях у Ниттисов и обедал у Беэна.
Воскресенье, 2 января.
<...> Все эти дни я счастлив, — счастлив, как слегка опья
невший ребенок. Мое тело — невесомо, а в голове необыкновен
ная легкость и ясность. Я унесся в мир «Актрисы Фостен», и это
радует меня, доказывая, что механизм моего воображения еще
работает.
Вторник, 4 января.
< . . . > Временами стиль произведений Готье и Флобера ка
жется мне пышным и тяжелым погребальным покровом.
Суббота, 29 января.
Сегодня премьера «Нана». Обедаю у Ниттиса, пригласившего
меня в свою ложу. Во время десерта появляется, также пригла
шенный к обеду, Дега с торжественно-похоронным выраже
нием лица; он только что присутствовал на распродаже вещей
своего усопшего друга Дюранти и, весьма довольный, как душе
приказчик покойного, тем, что вещи шли по очень высоким це
нам, сообщает Ниттису тоном соболезнования, но бросив на него
исподтишка злорадный взгляд:
— Твой эскиз продан только за двести франков.
— Почему же так?
283
— Видишь ли, он был куплен в самом конце распродажи,
все уже устали, всем уже надоело, на вещи уже не было спроса.
Меня, правда, поддержали присутствующие друзья, а не то...
Любопытно было наблюдать за поведением этого Тартюфа,
который, обедая у своих друзей, в то же время не упускал слу
чая с соболезнующим и участливым видом вонзить ядовитую
шпильку в сердце того, кто радушно пригласил его к себе в дом.
Но вот мы и в зале Амбигю. В пьесе сильно чувствуется
рука Бузнаха *, хотя и сам Золя немало над ней поработал. Что
касается натурализма в постановке этой пьесы, то натуралисти
ческий театр пока не нашел ничего лучшего, как дать на сцене
настоящую воду, которая течет по цинковому желобу, и вос
произвести при помощи музыкальной шкатулки стоимостью в
четыреста франков соловьиное пение.
Публика, в общем, настроена беззлобно, хотя и несколько
игриво. После третьего действия захожу к г-же Золя, которая
сидит вся в слезах — я не сразу замечаю это в полумраке ложи
бенуара, — и на мои слова, что я не вижу у публики недобрых
намерений, бросает мне шипящим тоном: «Как, Гонкур, вы на
ходите эту публику дружелюбной? Вы, однако, нетребователь
ны!» — после чего я покидаю ее ложу.
Спектакль продолжается то под аплодисменты, то среди
смешков и иронических замечаний. После одной картины, очень