будут возвращены государству. Его богатый брат при смерти

и намерен оставить ему по завещанию три тысячи ливров ренты.

Эта рента вместе с литературным заработком поможет ему

встать на ноги.

Флобер, до сих пор не признававший иллюстраций, подумы

вает о том, чтоб украсить свою феерию * иллюстрациями ху

дожников, — настоящих художников, не рисовальщиков, — под

черкивает он. Его кирпично-красное лицо напоминает больше

чем когда-либо смуглые лица на картинах Йорданса, а голый

череп с зачесанной на него с затылка и старательно уложенной

длинной прядью наводит на мысль, что его далекие предки были

краснокожие.

Он доволен своей ногой. Сегодня он впервые снял повязку.

— Совершенно между нами, — говорит он. — Можете себе

представить, ни этот изощренный малый, Пуше, ни другой

здешний врач ничего не поняли в случае со мною. И только один

сосед, флотский хирург, словом, какой-то офицер санитарной

службы, придя ко мне, приподнял простыню, требовательно

стукнул меня по ноге и спросил: «Вы заплакали, когда упали,

почувствовали, как что-то словно оборвалось у вас внутри?» —

«Да, у меня было какое-то неприятное ощущение под ложеч

кой». — «Ну вот, так оно и есть! Сломана малая берцовая кость;

видите, какой отек? Это всегда признак перелома».

Целый день мы яростно спорили об эстетике.

Ровно в пять, пыхтящий, пузатенький, в светлых пантало

нах, является Золя, — прямо со скачек, где сегодня разыгры

вался Большой приз, — из своих наблюдений он, следуя моде,

сделает вставной эпизод для «Нана».

Среда, 25 июня.

<...> Дерзкое «наплевать», сказанное общественному мне

нию, — мужество, редко проявляемое писателем или художни

ком, и, однако, только тому, кто им наделен, дано создать под

линно своеобразное произведение. < . . . >

Вторник, 15 июля.

<...> На днях вышла книга Бержера, которой предпослана

моя статейка о Теофиле Готье *, бесспорно не лишенная инте

реса. Затем я издал сборник «Театр», высказав в предисловии

ряд мыслей, заслуживающих обсуждения. И, наконец, «Глоб»

напечатал мою биографию Сент-Юберти, этюд, содержа-

271

щий кое-что совсем новое об оперном пении в XVIII веке. Од

нако, кроме двух-трех статей, написанных моими друзьями, на

них не откликнулись ни словом, ни строчкой, не дали хотя бы

выдержку из них те самые газеты, которые посвятили бы много

столбцов рассуждениям об отрыжке Сары Бернар или чихе

Золя. Да, я пришелся не по вкусу моим современникам, это

очевидно.

Четверг, 24 июля.

<...> В эти невыносимо томительные дни меня навязчиво

преследует мысль, что против кристально чистого человека, про

тив благородного человека, против талантливого человека суще

ствует тайный сговор всех сил природы с целью замучить и

оболванить его.

Среда, 30 июля.

На днях, когда я перечитывал Бальзака, мне пришла в го

лову мысль, что именно с Бальзака, с этого гениального писа

теля, начинается разновидность литературы, которая перестала

быть талантливой, литературы, которая, показывая, скажем,

махинации поверенного с надбавкой цен, не дает нам всего того,

что составляло ценность, прелесть и условность старой литера

туры. И, мысленно возвращаясь к нашим книгам, я спрашиваю

себя, не создали ли мы с братом некую связь между старой и но

вой литературой, показывая реальную действительность в рамке

старинного быта и старого искусства, восстановленных нами по

книгам прошлых веков.

Так вот, явится ли наше творчество литературой XX века

или же оно сливается с той литературой, которая в данный мо

мент выбрасывает за борт с еще большей решительностью, чем

это делал Бальзак, устарелый багаж поэта и художника?

Суббота, 20 сентября.