реным картофелем.

Природе словно тоже милы контрасты, к которым так лю

бят прибегать романисты, описывая катастрофы в личной

жизни своих героев. Никогда еще, кажется, ее осенний убор не

был таким радостным; никогда небесная лазурь не была такой

чистой и сентябрьский погожий день таким прекрасным.

Вторник, 27 сентября.

Вчера в народе, собиравшемся кучками на Итальянском

бульваре, вспыхнуло сильное раздражение против мясников.

Требуют, чтобы правительство само продавало скот, не прибе

гая к посредничеству спекулянтов, наживающихся на общем

бедствии. Перед мэрией на улице Друо какая-то женщина раз

глагольствует о недостаче и дороговизне предметов первой не

обходимости. Она утверждает, что бакалейщики припрятали

часть своих запасов, чтобы содрать за них втридорога через

неделю. В заключение она гневно заявляет, что у народа нет

денег, чтобы делать запасы, что у него их еле-еле хватает на

каждодневные расходы и что всегда, всегда дело оборачи

вается так, что все тяготы ложатся на плечи бедняка, а богач

от них избавлен.

В конце моста Пуан-дю-Жур, на набережной Жавель, над

забором с бойницами, по ту сторону заграждения весь пей

заж, река и небо — в ясных, хотя и серых тонах. Налево высо

кий тополь, черный, словно кипарис. Прямо и направо — точно

разведенной гуашью писанные фабричные трубы и холмы.

Свинцовые, голубоватые, лиловые тени, серебристые блики.

Кусочек природы, выступающий на фоне ярких красок разве

вающегося над деревянным заграждением трехцветного зна

мени и похожий на те пейзажи, что чудятся нам на поверхно

сти расплавленного металла,— ими я любовался когда-то в дет

стве, расплавив кусочек свинца в совке.

39

А обернувшись спиной к этому пейзажу, я вижу черный

дым, который окутывает мраком сияющий день, — мраком сол

нечного затмения. Одни говорят, что горит Венсенский лес;

другие — что это пожар в Бют.

Возвращаюсь в Париж на империале омнибуса, надолго

застревающего перед военной пекарней: набережная здесь за

пружена подводами с ящиками сухарей, омнибусами, доверху

набитыми хлебами, виднеющимися сквозь закрытые окна, и

всевозможными повозками, ломящимися под тяжестью бочек

с мукой; перед входом на гигантскую фабрику питания, кормя

щую наших солдат, образовался настоящий затор.

Интересная деталь, подмеченная на улице Риволи: среди

грохота проезжающей мимо артиллерийской батареи — артил

лерист, ласкающий влюбленной рукою бронзу орудия, точно

тело любимого существа.

Париж взволнован, Париж озабочен своим ежедневным пи

щевым пайком *. Всюду кучки возбужденно жестикулирующих

женщин, а на углу улиц Сент-Оноре и Жан-Жака Руссо я по

падаю в самую гущу рассвирепевшей толпы, яростно круша

щей закрытые ставни какого-то бакалейщика. Одна из жен

щин объясняет мне, что он содрал с солдата пятьдесят санти

мов за копченую селедку, а тот насадил ее на шест и прикре

пил дощечку с надписью: «Продана офицером Национальной

гвардии за 50 сантимов бедному солдату». Несколькими ша

гами дальше я слышу, как одна женщина говорит другой: «Со

всем уже нечего есть», — и обе тяжко вздыхают. Это верно, я

гляжу на оскудевшую витрину колбасной, где ничего уже не

осталось, кроме нескольких сосисок в серебряной обертке да

банок с грибными консервами. Возвращаюсь с Центрального

рынка по улице Монмартр. Белые мраморные полки в витри

нах Ламбера, обычно в эту пору года заваленные разрублен

ными на части тушами козуль, фазанами и дичью, сейчас со

всем голые; бассейны, прежде полные рыбы, пусты. И по этому

маленькому храму чревоугодия печально расхаживает какой-

то отощавший человек. Зато несколькими шагами дальше в

ярком свете газовых рожков блестят горы жестянок, и толстая

веселая девица продает бульон Либиха *.

Лица прохожих сразу же становятся серьезными, как