знойный день горячими испарениями и пылью, поднятой но

гами людей, колесами экипажей, конскими копытами, тонет в

серой дымке — в африканской дымке, так хорошо изображен

ной на картинах Фромантена, сквозь которую чуть-чуть белеют

дома и лиловеют округлости деревьев.

Продолжаю шагать в этой серой дымке, сгущающейся по

мере наступления темноты, в которой вдруг вспыхивает крас

ный фонарик пароходика-мушки; продолжаю шагать, отдав

шись игре воображения, среди нелепых грез, порожденных

иногда неясно долетевшим словом прохожего, как вдруг

слышу, что какой-то человек на набережной говорит другому:

«Значит, скоро они нам свалятся на голову!» Эти слова, сразу

отрезвив меня, внушают уверенность, что Страсбург сдался,

и мое предчувствие подтверждается купленной на бульваре

газетой.

Вопреки моим ожиданиям, я не замечаю в этот вечер, чтобы

печальное известие произвело особенно большое впечатление

на Париж. Я наблюдаю скорее равнодушие, чем негодование.

Понедельник, 3 октября.

Сквозь решетку в глубине моего сада я видел сегодня

утром, как солдаты-бретонцы, расположившиеся лагерем в

одной из аллей соседней виллы, молились, достав из сумок ма

ленькие молитвенники.

Вот уж два дня, как, сам не знаю почему, я снова охвачен

воспоминаниями о брате, заслоненными было ужасом настоя

щего и угрозой будущего; эти воспоминания преследуют меня

с жестокой неотступностью первых дней.

Как все-таки могло случиться, что я не ищу смерти, я, кто

44

так мало дорожит жизнью и мог бы взять себе девизом: «Ни

чего для меня не осталось, все что осталось — ничто» *. Неужели

же трусость заставляет меня уклоняться от службы в Нацио

нальной гвардии? Нет, это не трусость. Это сознание своей

особенной, гордой личности, которое побудило бы меня отдать

свою жизнь, если бы я мог действовать сам, один совершить

что-нибудь значительное, командовать, управлять, словом, про

являть себя в этой войне как индивидуальность, — но не позво

ляет мне смириться и стать нулем, безымянным куском пу

шечного мяса. Как ни героична была бы подобная смерть —

чувствую, что по занимаемому мною месту в литературе я

ст ою большего. И это истинная правда, ибо ничто ведь не за

ставляет меня говорить так... Но возможно все же, что чье-

либо дружеское Пойдем? — принудило бы смолкнуть это чув

ство, потому что в обществе друга я был бы как-то огражден

от грязных и противных мне незнакомцев из Национальной

гвардии.

Двое пьяниц устроились на скамейке подле моего дома,

чтобы проспаться после выпивки; они видят во хмелю воин

ственные сны и время от времени хрипло кричат: «К оружию!»

Особая прелесть этой погожей осени — багрянец деревьев,

голубая дымка небес, большие, мягкие расплывчатые тени, мо

лочный туман, расстилающийся и плывущий над всеми да

лями, легкие испарения, пронизанные солнцем, переливы

тусклых тонов в воздухе, чуть лиловатое освещение — цвета

налитой в стаканы сахарной воды, что подается в кабачках,

вся эта мягкость окружающей природы оттеняет гармонией

своего колорита сверкающий инвентарь войны и многоцветную,

непрерывно движущуюся толпу.

Когда, пообедав, я вышел из ресторана, ко мне обратился с

учтивым поклоном хорошо одетый человек: «Сударь, не дадите

ли вы мне денег на обед? Я со вчерашнего дня ничего не ел!»

Я отказал. Потом все же дал. Ведь по нынешним временам он

мог сказать и правду.

Наше правительство состоит из людей посредственных, а

потому — благоразумных. Они не обладают в достаточной мере

способностью дерзать и даже не подозревают о возможности

невозможного в такие времена, как наше. Что представляют

собою, в сущности, наши спасители? * Генерал-краснобай, за

урядный литератор, елейный прокурор и мещанская копия

Дантона.

Никогда еще не бывало в Париже такого октября. Светлая