канским Вавилоном, в котором за лихорадочной спешкой пе

шеходов, жаждущих развлечений, и безжалостной гонкой из

возчиков, не несущих даже ответственности за раздавленных

стариков, уже нельзя увидеть ничего от мягкой, любезной и

приветливой человечности былого Парижа. <...>

Вторник, 2 ноября.

Я глубоко убежден, что человек, у которого нет в душе ка

кой-либо страстной привязанности, будь то к женщине, к ло

шади, к вину, к безделушкам или к цветам — словом, не важно

к чему, — человек, который хоть в чем-нибудь не проявляет без

рассудства и всегда буржуазно уравновешен, — такой человек

никогда ничего не создаст в литературе. В нем нет горючего,

чтобы переработать частицу его мозга в гениальную или хотя

бы талантливую рукопись.

Суббота, 6 ноября.

<...> В сущности, описания Теофиля Готье сделаны рукой

живописца, но только живописца-декоратора: в них чувствуется

этакий бесшабашный художник.

407

Вторник, 9 ноября.

Сегодня вновь репетировали сцену между братом и сестрой

из второго акта; и с половины второго до пяти Порель заставил

Серни раз тридцать становиться на колени, добиваясь, чтобы

она нашла естественное движение, когда бросается на колени

перед братом * и, схватив его за отвороты сюртука, поворачи

вает к себе.

Во время репетиций Порель пользуется приемом, который

было бы чудесно воспроизвести в романе из театральной жизни:

стараясь примениться к умственному уровню актеров и актрис,

он в самых простых выражениях растолковывает им, в каком

душевном состоянии находятся персонажи и как должны себя

вести. Например, объясняя, как передать внутреннее движение

человека, который отказывается от предложенной ему сделки,

Порель говорит: «Представьте себе, что вы сидите в облаке та

бачного дыма и отворачиваетесь, чтобы глотнуть свежего воз

духа».

Прелесть хризантемы, самого типичного японского цветка,

заключается в том, что, обладая формой астрагала, она окра

шена в такие тона, какие, вообще, несвойственны цветам: тут

и переливы старого золота, и розовые тона поблекшей ткани,

и болезненно-лиловые оттенки, словом, целая гамма бессиль

ных, умирающих красок.

Вторник, 16 ноября.

Уметь ходить, уметь дышать на сцене — вот навыки, для

приобретения которых нужны долгие годы обучения.

Среда, 17 ноября.

Письмо от Маньяра, который не может обеспечить мне ре

гулярный выход последних глав «Дневника» и предлагает либо

печатать его с перерывами, либо приостановить издание. Я вы

брал приостановку *. <...>

Четверг, 18 ноября.

< . . . > И вот, наконец, я сижу с супругами Доде в ложе

Пореля, на премьере пьесы, сделанной Сеаром из «Рене Моп-

рен». Публика вначале холодна, но с выходом Серни и Дюмени

сразу оживляется, слышен непринужденный смех, зрители как

будто оценили замысел пьесы. Аплодисменты, вызовы — все

внушает надежды на большой успех.

Супруги Доде считаются крестными отцом и матерью моей

408

пьесы, и мы ужинаем у них в доме, где четыре стола расстав

лены в столовой, а один в передней — для молодежи.

Мы с Порелем горячо и сердечно поздравляем друг друга;

я счастлив, что принес ему успех, а он любезно говорит мне:

«Теперь в Одеоне — вы у себя дома!» < . . . >

Пятница, 19 ноября.

Сегодня утром убийственные отзывы прессы. В сущности,

пьеса тут ни при чем. Театральные дельцы не желают пускать

и театр писателей, и связанные с театром газетчики приходят

в бешенство, когда видят, что романисты проникают в Одеон...

Бедная «Рене», теперь, я думаю, она окончательно погибла.

Вечером я застал Пореля в его кабинете; он сидел один, сов

сем один, в своем величественном кресле, бессильно опустив