руки, и встретил меня словами: «Нечего сказать, хороша

пресса! И «Жиль Блас», и «Пти журналь»... Это просто бесче

стно! Они нарочно замалчивают вчерашний успех... Это сорвет

нам сборы!» Я ушел в его ложу, куда он обещал зайти за мной,

но так и не пришел.

Очень интересно наблюдать в зале за публикой. Люди не

смеют ни смеяться, ни аплодировать; в антрактах не слышно

ни движения, ни говора, ни даже шепота; зал похож на класс

школьников, оставленный в наказание после уроков: публика

сидит застыв, не решаясь проявить ни малейшего признака

жизни, как будто все время ожидает выговора. Просто порази

тельно это полное отсутствие собственных суждений у обра

зованного парижанина, привыкшего рабски придерживаться

мнения газеты, которую он читает.

И все же, какая ужасная штука этот ледяной душ на дру

гой день после пылких восторгов, после громкого успеха, почти

триумфа! И директор, вчера готовый отдать в ваше распоряже

ние свой театр и самого себя, сегодня холоден, смущен и думает

лишь о спектакле, который должен завтра сменить вашу пьесу.

Это вполне понятно, черт возьми, и я ему все же очень благо

дарен! Однако, какая цепь срывов, неудач, провалов и неприят

ностей вот уже почти сорок лет! Да, да, я снова повторяю, над

нами тяготеет какое-то проклятие!

Золя — хитрец! Он поостерегся взять себе в соавторы кого-

нибудь из своих славных меданских молодых друзей; он отко

пал Бузнаха, который ничего не делает в его пьесах, но, как

профессиональный драматург, служит громоотводом и притяги

вает на себя все громы и молнии прессы.

409

Самое забавное, что хоть Золя от природы и хитер, однако

он совсем не изобретателен, и идею взять себе в соавторы Буз-

наха ему подсказало сотрудничество Бэло с Доде. На премьере

«Рислера и Фромона» * Золя спросил у Доде: «Почему вы ра

ботаете с таким бездарным человеком?» Доде ответил: «Видите

ли, критики скажут, что я не имею отношения к театру, не

умею писать для сцены, но зато вместе с Бэло...» Золя сразу

оценил мысль Доде, и с тех пор Бузнах стал навеки Бэло для

Золя!

Суббота, 20 ноября.

День моего рождения. Вечером пошел в Одеон с супругами

Доде. Зал почти пуст. Доде отправился за Порелем и привел

его ко мне. Порель чрезвычайно любезен и мил, он говорит

о своем намерении возобновить в этом сезоне постановку «Ан-

риетты Марешаль». Нельзя же в самом деле требовать, чтобы

он продолжал ставить пьесу, которая вчера дала лишь семьсот

франков сбора, сегодня тысячу и на которую не продано ни

одного билета вперед.

И несмотря ни на что, не много было пьес, премьеры кото

рых имели бы такой успех, как «Анриетта Марешаль» и «Рене

Мопрен», и которые делали бы такие сборы на втором и третьем

представлении.

Вторник, 23 ноября.

< . . . > Сарсе, как говорят, получил немало писем, где его

осуждают за то, что он разнес «Рене Мопрен» и чрезмерно рас

хвалил «Отца Шассл я» *. Он оправдывается тем, что пьеса Се-

ара и мой роман претендуют на литературные достоинства.

Что ж, если автор в своем искусстве стремится к высокому иде

алу и старается создавать новые типы, хотя бы даже ему это

и не всегда удавалось, неужели из этого следует, что нужно

громить его произведения? И подумать только, что подобные

идиотские теории читатели «Франции» принимают, словно

евангельские изречения. Кто-то сказал, что Сарсе — выразитель

французского здравого смысла. Нет, это сгусток самой непро

ходимой буржуазной тупости! Вот чему он обязан своим успе

хом.

Среда, 24 ноября.

Сегодня, едва я вошел в гостиную принцессы, как она, даже

не поздоровавшись со мной, закричала мне из-за стола: «Гон

кур, я возмущена вашим «Дневником»!»

410

— Почему?

— Вы позволяете себе такие выражения!.. Как можно назы