что моя мать, пришедшая ее навестить, на полчаса опоздает к

обеду. Никогда в жизни я не видел более простого перехода от

жизни к смерти — да, такой спокойный уход в небытие, словно

дело шло о переезде на новую квартиру.

Воскресенье, 24 апреля.

Густо-черное небо, усеянное звездами, небо, похожее на

черный газ, усыпанный золотыми блестками, в какой одеваются

индийские танцовщицы. На фоне этого неба высокие, еще не

покрытые листьями деревья стоят, раскинув веером свои длин

ные ветви, и напоминают гигантские допотопные папоротники,

какие теперь находят окаменевшими в глубине шахт. И под

этим нависшим мраком, пронизанным огнями, — мощное дыха

ние ветра, от которого раскачиваются эти стонущие угольно-

черные деревья, похожие на деревья какой-то иной, одетой в

траур планеты.

Суббота, 7 мая.

Вот и приходит конец моей духовной жизни. У меня еще

сохранилась живость восприятия и даже творческое воображе-

423

ние, но нет уже сил осуществить задуманное. При этом общий

упадок жизнедеятельности, какая-то апатия во всем теле, и мне

лень выходить из дому, если там, куда мне надо идти, меня не

ждет встреча с людьми, которых я по-настоящему люблю.

Так, сегодня вечером, вместо того чтобы сидеть в ложе По-

реля, на премьере вновь поставленной «Клоди» *, я сижу дома,

ибо знаю, что Доде в театр не пойдет, — сижу и мечтаю, лю

буясь легкостью железной решетки, недавно установленной в

глубине моего сада и освещенной теперь полной луной...

И, глядя вокруг, я с грустью думаю о пустоголовом буржуа или

грязной кокотке, которым скоро достанется это скромное жи

лище поэта и художника.

Суббота, 14 мая.

Все эти дни меня целиком поглощал сад. Я ходил по пятам

за садовником, который подсыпал чернозем под зеленые кусты

или рыл глубокие ямы для рододендронов, и я был весь захва

чен этой глупой работой, несмотря на все умные занятия, кото

рые призывали меня в рабочий кабинет: чтение, записи, правка

гранок — я все забросил. <...>

Вторник, 24 мая.

В последнее время все так черно в моих глазах, как у чело

века, обреченного попасть в больницу «Кенз-Вен» *.

Вечером, на обеде у Бребана, Перро из министерства народ

ного просвещения уверял, что молодые люди, с которыми он

встречается, не читают газет и не имеют политических убежде

ний, так им опротивели пустая болтовня и шарлатанство совре

менных политических деятелей; он считает, что новое поколе

ние, совершенно равнодушное к политике, представляет серьез

ную опасность.

Воскресенье, 10 июля.

Доде рассказывал, что во время похорон г-жи Жерве к

нему подошел Гектор Мало и, глядя на его ноги и походку, без

жалостно спросил: «Поправляемся понемножку?» Доде, поняв

ший скрытый смысл вопроса, отпарировал: «Ты что, заболел?

У тебя премерзкий вид!» Ну и злюка!

Вот что рассказывал Доде об этом самом Мало. После

успеха «Фромона» Мало пришел к нему единственно затем,

чтобы сказать: «Знаешь, мой друг, ты мог бы зарабатывать по

сто тысяч франков, если бы писал три книжки в год; но так

424

корпеть над ними, как ты, — год над одним томом...» Это не что

иное, как попытка увести от литературы собрата по перу, толк

нув его на путь ремесленничества.

Среда, 13 июля.

Сегодня Доде признался мне, что роман об Академии, — тот,

над которым он работает, — плохо построен, что вся история

действующих лиц изложена уже в самом начале и что ему при

дется целиком переделать композицию; он добавил, что все это,

конечно, следствие какого-то временного упадка умственных

сил. Потом, заговорив о своем отвращении к ханжеству, он рас

сказал, как однажды — это было давно — ему случилось обедать

у Бребана, где Ози выразила возмущение по поводу вольности