Золя, заявивший в интервью с Ксо, что не желает отвечать

на Манифест Пяти, отличнейшим образом отвечает на него, и

вот фраза, относящаяся к нам — к Доде и ко мне.

«Интересней всего было бы узнать, какому влиянию могли

невольно поддаться эти молодые люди, чтобы столь громогласно

порвать с человеком, незнакомым с ними. Быть может, говорят

иные, нужно видеть в этом памфлете лишь отзвук известных

оценок, исходящих от лиц, к которым я питаю глубокое уваже

ние, как к писателям и людям, и которые испытывают те же

чувства ко мне. Я отказываюсь этому верить, хотя такая версия

и может показаться правдоподобной, если взглянуть на многие

места упомянутого документа, которые относятся к продолжаю

щейся великой литературной битве или касаются меня лично.

Напротив, я убежден, что особы, на коих я намекаю, весьма

огорчены публикацией этого документа без их совета и одоб

рения».

Разве в этом не весь Золя? Разве это не макиавеллевская

фраза, не коварство под личиной мерзкого добродушия? Ах,

подлый итальянище!

Сей намек, подобный убившему Робера Каза *, дает понять

читателям «Эвенман», что мы вполне могли бы быть подстрека

телями авторов «Манифеста». И я узнал от навестившего меня

сегодня Рони, что в «Ревей-Матен» помещена статья Бауэра,

где он, видимо польщенный тем, что его посадили по правую

руку г-жи Золя на ужине в честь «Рене» *, хоть и не называя

моего имени, тем не менее говорит обо мне как о старом фа

кире, состряпавшем за японскими ширмами все это дело из

черной зависти, присущей писателю, чьи писания не имеют

успеха у публики.

А в десять вечера, когда я уже собирался лечь спать, мне

доложили о приходе Жеффруа; взволнованный и огорченный

бранью по моему адресу, он прочел мне свою статью, которая

отрицает какое бы то ни было наше с Доде участие в «Мани

фесте». Но я попросил не печатать статью, объяснив, что не

хочу отвечать на поднявшийся против меня вой, ибо считаю это

ниже своего достоинства, что насчет «Манифеста» я ничего не

знал, но если бы счел нужным выразить свое мнение о романах

Золя, то изложил бы его сам, поставив в конце свою подпись, и

что мне несвойственно прятаться за чужими спинами.

427

Четверг, 29 сентября.

...По поводу романа Поля Маргерита «Паскаль Жефосс» *

Доде заметил, что в настоящее время, вслед за книгами

Бурже, появилась уйма свежеиспеченных психологических ро

манов, авторы коих, по примеру Стендаля, пожелали писать не

о том, что делают их герои, а о том, что они думают. К сожале

нию, мысль, если она не возвышенна или не очень оригиналь

на, — скучна читателю, тогда как поступок, даже самый обыч

ный, не оттолкнет его, а развлечет своим живым движением.

Он добавил еще, что психологи эти, хотят они того или нет,

больше созданы для описания внешнего мира, чем внутренней

жизни человека; что благодаря нынешней литературной школе,

их воспитавшей, они умеют очень хорошо описать жест и до

вольно плохо — душевное движение.

Понедельник, 10 октября.

Натолкнулся на статью в «Либерте», с подробным изложе

нием книги Павловского * и его бесед с Тургеневым. Покойный

наш друг весьма свирепо высказывается на наш счет, опол

чается на нашу манерность, отрицает ценность наших на

блюдений — все в достаточно глупых и легко опровержимых

критических замечаниях.

Например, в связи со сценой ужина цыган на берегу Сены,

во вступлении к «Братьям Земганно», — сценой, где есть описа

ние ивы, которую я называю серой, воспроизводя запись непо

средственного наблюдения натуры, он заявил: «Общеизвестно,

что зеленый цвет ночью становится черным». Не в обиду будь

сказано усопшему русскому писателю, но брат мой и я — худож

ники в большей степени, чем он: свидетельством тому весьма

бездарные картины и отвратительные безделушки, которые его