Шрифт:
Золя, с которым я столкнулся нос к носу на сцене и, черт
побери, встретил его достаточно прохладно, обронил две фразы,
выдающие его с головой. Он сказал Рафаэлли по поводу моей
пьесы: «Ну, сейчас, в этом театре, что ни играй, — все будет
иметь успех!» И сказал еще кому-то, в моем присутствии:
«Я уверен, что возьми какой-нибудь директор театра эту пьесу,
цензура запретила бы ставить ее на сцене!»
Раздумывая о враждебности, можно сказать, даже о неспра
ведливости Тургенева по отношению к Доде и ко мне как писа
телям, я прихожу к заключению, что причиной этой несправед
ливости была одна черта, свойственная характеру Доде и моего
брата, а именно — ирония. Удивительно, до чего смущает,
пугает иностранцев и провинциалов этот чисто парижский дар,
до чего легко проникаются они антипатией к людям, чья речь
полна для них скрытой и загадочной насмешки, ключа к кото
рой они не знают. Тургенев, этот тонкий, благородный мысли
тель, чувствовал себя свободно лишь с людьми грубоватого
ума — как Флобер и Золя.
Пятница, 14 октября.
По-видимому, во вторник, в Свободном театре, я выказал
Золя такую холодность, что он счел нужным послать мне
письмо, кончающееся следующей фразой: «...Если я решаюсь
писать вам, то лишь потому, что между нами нет более ясности,
а ваше чувство собственного достоинства, как и мое, требуют,
чтобы мы знали, чт о думать о наших с вами отношениях — и как
друзей и как собратьев по перу. Искренне ваш».
На этот ультиматум я ответил следующим письмом:
430
«Любезный Золя!
Два года назад, в связи с тем, что Гайд, за подписью «Пари-
жанец», опубликовал свои сугубо личные соображения, Вы, не
спросив у меня объяснений, послали в «Фигаро» статью, где
говорите обо мне как о жалком сочинителе акварелек и офорти-
ков, неспособном к углубленной психологии. Я показал Вашим
друзьям полученное в ответ на мою жалобу письмо Гайда, в ко
тором он утверждает, что моим именем заменено в статье не
определенное слово «люди», и заменено по вине Блаве, посчи
тавшего, что мое имя придаст статье больший интерес в гла
зах читателей.
А недавно, в связи со статьей Пяти, появившейся в «Фига
ро», — статьей, о которой, клянусь честью, я не имел понятия,
статьей, появившейся в момент, когда я был настолько болен,
что в этот самый день находился у Потена и спрашивал его, не
заболел ли я смертельной желудочной болезнью, — Вы в свой
ответ интервьюеру из «Жиля Бласа» вставили фразу, означаю
щую вот что: «Хотя есть все основания предполагать, что вдох
новители дела — это Доде и Гонкур...» — фразу, явное веро
ломство которой заставило всех знакомых Доде и моих спра
шивать нас при встрече: «Видели вы обвинение, предъявлен
ное вам Золя?» — наконец, фразу, вызвавшую свирепые выпа
ды в газетах против меня лично и обвинения в том, что я самым
подлым образом завидую Вашим деньгам... Ну не глупо ли?
Разве я завидую Доде, а он зарабатывает ничуть не меньше
денег, чем Вы?
Что же до выражения ваши приближенные, то самый «при
ближенный» из всех — это Жеффруа, который взял Вашу сто
рону против Пяти; а насчет других — Рони, например, — Вы
сами могли убедиться, что он отвергает всякое навязывание ли
тературных идей, от кого бы они ни исходили, будь то я или
Вы, все равно.
Да, любезный Золя, все это вызвало во мне чувство глубо
кой печали и даже некоторого возмущения и, как мне ни жаль,
я ничего не могу поделать — то, что происходит в моем сердце,
отражается на моем лице и чувствуется в моем рукопожатии».
Вторник, 18 октября.
Вот что я ощутил при чтении «Первой любовницы» Катюля
Мендеса: * любая книга, если она реальностью или кажущейся
реальностью материала не создает впечатления, что все опи-