его рассказов. Он тогда вышел из комнаты; несколько времени

спустя Батайль отправился на розыски и, увидев его в кори

доре, спросил, что он там делает. «Порчу воздух! Порчу воз

дух!» — ответил он.

Так выразил он свой протест против кривляний этой дряни,

играющей в добродетель.

Вторник, 19 июля.

Прочитав из своего «Дневника» портретные описания жен

щин, присутствовавших на одном вечере у Морни, — описания,

очень понравившиеся супругам Доде, — я вдруг сказал Доде:

«Хотите знать мое самое искреннее мнение об этой странице?

Вот оно: я считаю, что литература убивает в ней жизнь... Это

не живые женщины, а литературные образы. Да, здесь, как на

броски стилиста, они очень хороши; но если бы эти портреты

были нужны для романа, я написал бы их фразами не такими

отточенными, а просто более естественными... В сущности, для

писателей, влюбленных в свое искусство, наибольшая труд

ность — это правильная дозировка литературы и жизни; ибо

нельзя не признать, что слишком изысканный стиль придает

какую-то безжизненность самой жизни. И, однако, я всегда

предпочту роман, чересчур тщательно написанный, — написан

ному небрежно».

Среда, 20 июля.

Во время утренних прогулок по аллеям парка — долгие бе

седы об искусстве. Перелистав вчера книжку по истории лите

ратуры, посвященную Боссюэ, мы пришли к мысли, что чело

веку уравновешенному, малоначитанному и защищенному та-

425

ким образом от бессознательных влияний и от соблазнов пла

гиата, гораздо легче быть оригинальным, чем нам в настоящее

время, когда наши головы напичканы книгами, когда весь мозг

испещрен черными типографскими знаками.

Пятница, 22 июля.

Маленький штрих, по которому можно судить о литератур

ном вкусе Гамбетты. Как-то, незадолго до его кончины, Доде

рассказал ему такой случай. Проходя по площади Карусели, в

один из тех августовских дней, когда от нее пышет жгучим

зноем пустыни, Доде прямо за повозкой, поливавшей мостовую,

увидел порхающую бабочку: она летела через всю площадь,

держась возле прохладных струй, падавших дождиком позади

повозки; Доде был в восторге от сообразительности насекомого

и от всей этой прелестной картины. Выслушав этот рассказ,

в котором чувствовалось истинно писательское удовольствие,

Гамбетта лишь бросил на Доде взгляд, полный глубочайшего

сострадания, словно говоривший: «Суждено тебе на веки вечные

остаться Малышом».

Четверг, 18 августа.

К моему крайнему удивлению, развернув утром «Фигаро», я

увидел, что на первой же странице Золя подвергают настоящей

литературной экзекуции; внизу стоят пять подписей: Поль Бо-

нетен, Рони, Декав, Маргерит, Гиш. Черт побери, четверо из

пятерки — завсегдатаи моего Чердака! <...>

Выйдя от Потена, мы отправляемся в Шанрозе, где я обе

даю. О Манифесте Пяти *, сотворивших свое злое дело в глубо

чайшей тайне, Доде знает не больше, чем я. Мы находим, что

для наших дней, когда печать пресмыкается перед Золя, — это

смелый поступок, но что самый манифест написан плохо, содер

жит слишком много научных терминов и чересчур оскорби

тельно подчеркивает физическое состояние Золя.

В этот же вечер Доде вдруг вспомнил, что однажды он про

никся настоящим отвращением к литературным трудам своего

собрата по перу, — это было в те времена, когда печаталась

«Накипь» и когда однажды, после обеда у Шарпантье, г-жа

Золя сказала своему мужу: «Котик, а ведь он грязный, он,

правда, грязный, этот твой роман». Золя ничего не ответил,

оживленная, улыбающаяся г-жа Шарпантье возразила ей: «Ну

разве в такой уже степени?» — а сам Шарпантье, весело похло

пывая себя по щекам, хохотал во все горло и приговаривал:

«Тем лучше его будут раскупать!»

426

Воскресенье, 21 августа.