Захожу за Бюрти в Тюильри *. Дожидаясь его, гляжу по сто

ронам. Во дворе национальные гвардейцы играют в курочку *.

Под перистилем свалены в кучу походные кровати, а рядом

поместила свой столик уродина-маркитантка. Перила лестницы

покрыты чехлом, к нему булавкой приколота бумажка с

надписью: «Смерть ворам!»

Бюрти оказывает мне во дворце самый радушный прием,

он счастлив, почти горд, попирая ногами этот паркет. Его каб-

52

луки стучат победоносно — он, сын торговца модными това

рами, обосновался в королевских покоях; и какое-то удовле

творение низменной зависти сквозит в мещанском ликовании

моего приятеля, который может теперь поместить свои ляжки

в одно из кресел, служивших седалищем для императорского

зада.

Под почерневшими от времени потолками — свидетелями

празднеств и ужинов Империи, под их прекрасной потемнев

шей позолотой, напоминающей мне позолоту на потолках ве

нецианских дворцов, среди бронзы и мрамора еще не вполне

упакованной обстановки, отражаются в великолепных зерка

лах неприветливые лица канцелярских писак с длинными во

лосами на республиканский манер либо с рыжеватым седею

щим венчиком вокруг лысины — угрюмый облик чистых и не

подкупных *.

Вдоль стен подымаются до самого потолка набитые пап

ками деревянные полки. Столы завалены беспорядочными гру

дами писем, бумаг, расписок и счетов. На гвозде, вбитом в по

золоченную раму зеркала, висит «Инструкция для разбора кор

респонденции». У меня такое чувство, будто я попал в черный

кабинет сыскного ведомства, учрежденного Революцией; в этой

злобной перлюстрации Истории есть что-то внушающее мне

отвращение.

Члены комиссии помещаются в зале Людовика XIV. Там-

то и происходит разбор документов. Беру наугад одну бу

магу — это счет, из которого явствует, что великий мот Напо

леон III платил за штопку своих носков по 25 сантимов за

пару.

Суббота, 15 октября.

Жить замкнувшись в самом себе, обмениваться с людьми

мыслями одинаково скудными, вращающимися неизменно во

круг одного и того же; читать ежедневно известия — отнюдь,

впрочем, не неожиданные — о позорной войне, находить в га

зетах все ту же надоевшую жвачку — сообщения о пораже

ниях, пышно именуемых наступательной разведкой; быть из

гнанным с бульвара из-за вынужденной экономии газа; ли

шиться возможности жить цивилизованной жизнью, потому что

город теперь ложится спать вместе с курами; отказаться от

привычки читать и уноситься мыслью в сферу возвышенных

идей из-за унизительной прикованности этой мысли к заботам

о пропитании; быть лишенным всего, что являлось отдыхом

для интеллекта просвещенного столичного жителя, жить без

53

всяческих вестей и новостей, — словом, прозябать в однооб

разных и суровых условиях войны, — это значит для парижа

нина изнывать в столице от провинциальной скуки.

Нынче вечером по улице шел впереди меня какой-то чело

век, заложив руки в карманы, довольно весело мурлыча какую-

то мелодию. Но вдруг он остановился и, словно очнувшись,

воскликнул: «Черт возьми! А ведь дело-то совсем дрянь!» Этот

неизвестный прохожий выразил вслух то, что у каждого в мыс

лях. На бульваре Клиши из бараков, где укладываются спать

солдаты мобильной гвардии, доносится глухое жужжание, раз

ноголосый провинциальный говор; а на освещенной изнутри

полотняной стене барака, там, где она не подшита досками,

огромным, почти фантастическим силуэтом вырисовывается

профиль солдата в вязаном колпаке. На перекрестках сосед

них улиц случайные проститутки, выгнанные на панель нуж

дою, пристают к запоздавшему бретонцу.

В глубине маленького тесного пассажа, освещенного каким-

то подобием газового солнца, открыта для желающих дверь