<...> Пийо, музыкант, рассказывал, что, собирая материалы

для выставки в Консерватории, он побывал в одной деревне на

Уазе — названия ее я не помню, — где уже почти триста лет

делают деревянные музыкальные инструменты: в этой деревне

нет ферм, крестьяне там не пашут, не сеют, не косят, а все,

точно приклеившись к скамье, изготовляют кларнеты, состав

ленные из тридцати частей каждый. Не находите ли вы, что эта

местность, эта фантастическая местность достойна пера Гоф

мана?

30*

467

Пятница, 19 апреля.

Я намеревался работать сегодня, но пересвист птиц, возбуж

денное снованье рыб, очнувшихся от зимней спячки, легкое

жужжание насекомых, звездочки белых маргариток в траве, зе

леные точечки на верхушках алых ростков пионов, блеск гиа

цинтов и анемонов под солнцем, нежная голубизна неба, упои

тельный воздух первого весеннего дня — навеяли на меня лень

и удержали на весь день в саду.

Понедельник, 22 апреля.

Вот к чему я пришел теперь: мне интереснее читать книгу

вроде второго тома «Переписки» Флобера, чем роман, чем книгу,

порожденную воображением.

Среда, 24 апреля.

<...> Барбе д'Оревильи — критик, любящий поражать во

ображенье, буржуа *, его разносы и панегирики кажутся выну

тыми наугад из шляпы; он — романист, начисто лишенный по

нимания действительности, запоздалый романтик, вознамерив

шийся быть вторым Бальзаком, но отвергнутый; этому писа

телю создали известность главным образом его дурацкие фран

товские костюмы: безвкусные галстуки с золотой оторочкой,

жемчужно-серые панталоны с черным кантом, сюртуки с при

собранными в плечах рукавами, фехтовальные перчатки с кра

гами, словом, — весь тот карнавальный наряд, который круглый

год красуется на улицах, напяленный на его особу!

Среда, 1 мая.

У принцессы долгий разговор с Лованжулем о Бальзаке *.

Учиненная в наш век почтительного собирания автографов рас

права с рукописями, с письмами Бальзака, как известно, вы

метенными, выброшенными на свалку, была еще более невероят

ной, удивительной, ошеломляющей, чем можно было себе пред

ставить по ходячему рассказу о ней. Когда Бальзак умер, кре

диторы заполонили дом, выставили за дверь г-жу Ганскую,

ринулись к ящикам и шкафам, выбросили на пол их содержи

мое, всю эту исписанную бумагу, которая, по словам Лованжуля,

при умелой продаже могла бы дать сто тысяч франков. Все за

тем валялось на улице и подбиралось кем попало...

В лавчонке холодного сапожника, жившего напротив, Ло-

468

ванжуль обнаружил первое письмо Бальзака, или, по крайней

мере, его первую страницу, которую, как раз когда он входил,

сапожник скатывал в шарик. Лованжуль посулил ему денег,

если он найдет бумаги, выброшенные на улицу, и сапожник

отыскал для него две или три сотни писем, наброски статей,

начальные главы романов, — они чуть не превратились в паке

тики, кульки, обертки для масла на два су — у окрестных тор

говцев, лавочников, наконец, у одной кухарки, которая колеба

лась долгие годы, прежде чем решилась продать ему большую

связку писем. Охота увлекала Лованжуля: собирая эту разроз

ненную переписку, он находил в какой-нибудь лавке конец

письма, начало которого обнаружил в другой, по соседству, а

однажды испытал подлинную радость, добыв у одного бакалей

щика на отдаленной улице середину того самого письма, что

едва не уничтожил сапожник.

Лованжуль восторженно отзывается об этих письмах, ко

торые, в соединении с теми, что уже были у него, раскрывают

историю личной жизни Бальзака, и он сожалеет, что их нельзя

напечатать, так как, говорит он, Бальзак всегда легко попадался

на удочку, и люди, при первой встрече казавшиеся ему анге